Чтение онлайн

Кумир же последних - Наполеон Бонапарт, "не любивший Польши, а любивший поляков, проливавших за него кровь" (А. Герцен), считал Польшу разменной картой против России, о чём свидетельствуют его предложения в ходе переговоров по Тильзитскому миру.

Наполеон, ярчайшая фигура не только французской, но и европейской истории, вернул залитой революционной кровью Франции мотив национального единения и величия, за что его правомерно почитают французы. Но в соответствии с западным "прометеевским" типом (В. Шубарт) Бонапарт обратил революционный пафос в завоевательный. Возжелав возглавить Европу, он безуспешно пытался подорвать мощь своего главного соперника - Британии, втягивая в "континентальную блокаду" Россию, безуспешно предлагал в Тильзите Александру I убрать с карты Европы Пруссию. Наполеон, может быть, первым в истории осознал, что невозможно стать правителем мира, не устранив с мирового поля Россию, не лишив её роли великой державы. Россия уже мешала, как будет она мешать в ХХ и в ХХI веках любому, кто мнит управлять миром. Не пожалевшая жизней за Отечество, она уже тогда оказалась силой, равновеликой совокупной мощи Европы, что и выразил Пушкин с его необычайным историческим чутьём:

Великий день Бородина

Мы братской тризной поминая,

Твердили: "Шли же племена,

Бедой России угрожая;

Не вся ль Европа тут была?

А чья звезда её вела!..

Но стали ж мы пятою твёрдой

И грудью приняли напор

Племён, послушных воле гордой,

И равен был неравный спор[?]"

Выдающийся русский политический географ П.П. Семёнов-Тян-Шанский, председатель Русского географического общества, рассматривал большие когда-либо существовавшие геополитические проекты, среди которых со времён Пунических войн было стремление кольцеобразно овладеть обоими побережьями Средиземного моря, что делали и арабы, и турки и что начал реализовывать Наполеон. Если бы он по наущению своей соперницы Англии, как пишет Семёнов-Тян-Шанский, не двинулся на Россию, Бонапарт вполне мог стать "господином мира". Было бы интересно найти документальные подтверждения такому мнению и выяснить, не являлись ли англосаксы уже тогда заинтересованными в сталкивании крупных континентальных соперников в Европе, дабы не допустить формирования одной преимущественно влиятельной державы на Европейском континенте, что составляет суть британской стратегии. Это была роковая ошибка Наполеона. Потерпев сокрушительное поражение, он бежал из России, бросив свою разгромленную, голодную, оборванную и замерзающую Великую армию. Россия же за века не знала такой гибели людей и такого разорения и опустошения.

Русская армия победоносно вошла в Париж, удивляя парижан казачьим обмундированием и желанием всё получить "бистро-бистро". Но Россия тем не менее спасла Францию, став на Венском конгрессе единственной, кто не позволил лишить её геополитического значения, что предпочитали Австрия и Пруссия. Император Александр содействовал уменьшению репараций, возложенных на Францию, сокращению срока оккупации союзными войсками французской территории. Меркантильность совершенно не была свойственна тогдашней русской политике, руководствовавшейся прежде всего принципом легитимизма и тогда ещё сохраняемой государственной морали.

Хотя Франция была неприятелем и завоевателем, французские политические идеи оказались весьма заразительными, и российские умы возмечтали о республиках, социализме, свержении самодержавия, ничуть не испугавшись террора. Это и дух декабризма с его ещё кабинетными, хотя весьма кровожадными утопиями, это и развивавшийся весь XIX век революционный проект, который реализовал себя через столетие в Октябрьской революции, скопировавшей и якобинский "революционный террор", и неизбежный итог, когда "революция, как Сатурн, пожирает собственных детей" (А. Франс), а гильотина репрессий рубит уже собственных "октябрьских" дантонов и робеспьеров.

Можно только пожалеть о том, что взаимное узнавание России и Европы, столкновение и взаимодействие культур, привычек, образа жизни непосредственно и осязаемо происходило в прошлые века тогда, когда русский народ, изгоняя захватчиков и оттесняя их к собственным границам, освобождал и другие страны и народы. Но это очень интересный процесс на самом живом человеческом уровне.

Если во французском языке русские оставили слово "бистро" - быстро, то в русском языке до наших дней сохранилось слово "шаромыжник" - вызывающий жалость проситель, от французского обращения "Шер ами" (Сherami!
– Дорогой друг!), с которым замерзающие французы поздней осенью 1812 года, съев уже своих павших лошадей, просили поесть и обогреться. Слово это, чисто по-русски беззлобно, отражает судьбу завоевателя, который приходит в Россию в блестящем мундире на белом коне, мнив себя правителем мира, а обратно, усеяв русскую равнину своими и нашими мёртвыми телами, возвращается с протянутой рукой, голодный, холодный, жалкий и недоумевающий, зачем он сюда пришёл с оружием[?] Уроки истории, хотя никого не учат, всё-таки назидательны.

Наталия

НАРОЧНИЦКАЯ

Горячо – холодно

Елена Чудинова. Похищение Европы. Исламизация и капкан толерантности .
– М.: Вече, 2012.
– 288 с.- 2500 экз.

Любой умелый рассказчик знает это правило: чтобы тебя слушали, надо немного сгустить краски, немного преувеличить и немного заострить проблему. Конечно же, ничего предосудительного в этом нет. Вопрос в другом - где мера? Насколько позволено сгустить, преувеличить и заострить, чтобы рассказанное не превратилось в художественный вымысел? К сожалению, когда заходит разговор об отношениях Запада с Востоком и сосуществовании коренных жителей с мигрантами, у многих публицистов зашкаливают эмоции, и краски становятся слишком густыми. Именно это мы видим в текстах Елены Чудиновой, опубликованных в сборнике "Похищение Европы".

В отличие от газетных или журнальных публикаций, выходящих "по горячим следам", статьи в сборнике относятся к событиям, уже отделённым временем. Тут невольно вспомнишь выражение: "Время рассудит". Мы относимся к давним событиям более спокойно, поэтому задорно-полемичный тон в прошлогодних или более давних статьях уже не так убедителен.

Взять, к примеру, публикацию, где Чудинова сетует, что европейский дипломатический протокол подстраивался под эксцентричного Муаммара Каддафи. Прибыв в Рим, ливийский лидер поселился в бедуинском шатре, прочёл публичную лекцию о том, что "ислам будет религией всей Европы", и потребовал у Европы крупную сумму денег. По мнению автора, подобные выходки Каддафи были прямой угрозой всему цивилизованному сообществу. Дескать, со своей безоглядной толерантностью европейцы терпят то, что терпеть нельзя. Дескать, страны третьего мира становятся всё наглее и наглее, мигранты заполонили территорию развитых государств, растёт преступность, и символом всего того является бедуинский шатёр Каддафи, поставленный в Риме.

Эта статья опубликована в 2010 году, когда никто не мог знать, что столицу Ливии будет бомбить американо-европейская коалиция, а Каддафи будет растерзан под грохот бомбёжек. Неужели именно такого финала желали противники сверхтолерантной политики? Неужели именно бомбёжками надо приструнить третий мир?

Не меньше вопросов вызывает статья о высылке цыган-нелегалов из Франции. Безусловно, бороться с нелегальной иммиграцией нужно. И высылать нужно. Но образ нелегалов почему-то изобилует устаревшими штампами. Например, Чудинова утверждает, будто цыганские дети сплошь неучи, даже не знают таблицу умножения и поэтому не могут учиться в обычной школе. На самом же деле цыганские дети знакомы с элементарной математикой очень хорошо - ведь часто приходится считать деньги. Читать учатся рано - чтоб цыгана "никто не мог обмануть". Ещё одно ошибочное утверждение, будто цыгане - кочевники. За последние полвека многое изменилось, и среди нынешних цыган процент кочевников примерно такой же, как процент бомжей среди исконно оседлых народов. Нынешние цыгане если где-то селятся, то надолго.

Ещё один яркий пример излишней для книги горячности - статья в память об убитом священнике Данииле Сысоеве. Рассуждая о миссионерской деятельности убитого, автор замечает, что миссионер - это антидипломат и воин, всегда готовый бросаться в огонь или быть растерзанным толпой язычников. Звучит очень патетично, но[?] Понятно, что для автора-полемиста, который пишет о столкновении культур Запада и Востока, велик соблазн считать миссионерами только священников, которые, подобно Даниилу Сысоеву, проповедовали христианство среди мусульман. На самом же деле положение нынешних православных миссионеров иное.