Чтение онлайн

До самой своей смерти, кроме творческих неурядиц, всё у заслуженного советского писателя шло более чем нормально. А свои скелеты в шкафу (то бишь неопубликованные рукописи) были и у Булгакова, и у Платонова, и у Пастернака, и у многих других - правых и левых писателей. О них знали в КГБ, но жить писателям не мешали. Так что оставим выдумки о мучительной жизни Гроссмана. Он бы сам весело рассмеялся над этим мифом. Вернёмся к главному - к его писательским делам, к его книгам, которые являются, если верить телевидению, вершиной русской прозы ХХ века. Как же все мы, и правые, и левые критики, прошли мимо великого писателя?

Да, был такой неплохой советский писатель Василий Семёнович Гроссман родом из Бердичева. Хороший военный журналист, правоверный марксист-сталинист. Учился в МГУ на химическом отделении, работал в Донбассе на шахте инженером-химиком. В 1933 году приехал завоёвывать столицу, подобно многим своим будущим коллегам - Ильфу и Петрову, Катаеву, Булгакову. Уже первая его производственная повесть о шахтёрах "Глюкауф" покорила Максима Горького. По поводу рассказа "В городе Бердичеве" уже другой писатель, Исаак Бабель, воскликнул: "Новыми глазами увидена наша жидовская столица[?]" В книге "Люди, годы, жизнь" в главе, посвящённой Гроссману, Илья Эренбург вспоминает: "О Ленине он говорил с благоговением. Большевики, вышедшие из подполья, для него были безупречными героями[?]"

Вдохновлённый успехом, начинающий советский писатель берётся за революционную эпопею, роман "Степан Кольчугин", посвящённый целиком нашим славным революционерам. Уже к 1936 году у молодого литератора выходят два сборника рассказов. В самом счастливом для него 1937-м его принимают в Союз писателей СССР. Семён Липкин, подружившийся с ним как раз в 1937 году, пишет: "Когда мы с Гроссманом познакомились, я чувствовал, что он счастлив".

Правда, ещё в 1934 году арестовали его кузину, у которой он жил, потом дядю и друзей-"перевальцев". Но, очевидно, за дело. Это нисколько не мешало его счастью. Можно не переживать, радоваться дальше. Да и женщин, мешающих ему, удачливый писатель оставлял не раздумывая: найдутся новые. Кстати, интересно: почему уничтожили в 1937 году всю литературную группу "Перевал", не тронув лишь одного Василия Грос[?]смана? Чудо? Возможно[?] Но хоть кто-нибудь заглядывал в следственное дело "перевальцев"? Может, там разгадка чуда?

Сборники рассказов растущего советского писателя Василия Грос[?]смана "Счастье" (1935), "Четыре дня" (1936), "Рассказы" (1937), "Жизнь" (1943), выходившие в самые жуткие сталинские времена почти каждый год, дополнились в счастливый для писателя 1937-й повестью "Кухарка", а в 1937-1940 гг. - романом "Степан Кольчугин" - о рабочем пареньке, вступившем на путь революции[?] И чем же этот откровенно большевистский с первых же страниц роман так огорчил товарища Сталина, который старался читать всё? Своей бездарностью. Я бы всем советологам рекомендовал этот роман для чтения: более скучной соцреалистической жвачки представить себе трудно. А Гроссман на волне успеха сделал всё, чтобы с помощью всесильных друзей роман выдвинули на Сталинскую премию. Хорошо, у вождя был литературный вкус, и он решительно вычеркнул "Степана Кольчугина" из списка претендентов. Сейчас наши либералы и этот поступок Сталина подают как злодеяние против великого писателя. Уважаемые господа критики, прочтите, пожалуйста, сам роман. Почему отец народов дал премию роману "В окопах Сталинграда" Виктора Некрасова? Почему дал премию только что вышедшему из лагерей Злобину за его "Стеньку Разина"? Получали Сталинскую премию и Каверин, и Эренбург, и Полевой. А вот примитивному "Степану Кольчугину" не дали. Может, правильно сделали?

Эти свои недостатки почувствовал, видно, и сам писатель. И в следующем романе "Народ бессмертен", который вышел в 1942 году, он выразил всю великую любовь и к русскому народу, и к его вождю Иосифу Сталину. Так не лакействовали ни Булгаков, ни Платонов, ни Олеша, ни Леонов, естественно, ни Шолохов, ни даже Катаев. Да, тогда писали много заказных романов. Но поставьте рядом "Поднятую целину" и "За правое дело". Даже спорить не о чем. При всей "заказанности" роман Шолохова - это русская классика. А "Народ бессмертен" - и говорить не о чем.

Годы войны, как и все ведущие советские писатели, Василий Грос[?]сман провёл в центральной военной газете "Красная звезда". Я могу привести десятки цитат о том, как армейские газетчики доходили до передовой, бывали у ротных в землянках[?] Но уж газетчики "Красной звезды" до линии фронта не допускались категорически. Вдруг что случится, комдив головой ответит. Конечно, всё бывало, и в окружение попадали, и под бомбёжки. Фронтовых журналистов неслучайно со временем (не сразу) приравняли к фронтовикам.

Я пишу это не в укор блестящему военному журналисту Гроссману: как раз там, в "Красной звезде", развернулся его газетный публицистический дар. Но почитайте обезумевшую прессу: "Он лез в самое пекло, его репортажи пахли порохом, кровью и смертью"; "Он чудом не погиб на войне. Прошёл всю войну с 1941 по 1945 год[?]"; "Блеск и сила его фронтовых очерков были столь очевидны, что Сталин, откровенно не любивший Гроссмана и до войны собственноручно вычеркнувший его из списка претендентов на Сталинскую премию, дал распоряжение перепечатать из "Красной звезды", написанную Гроссманом статью "Направление главного удара"[?]."

Но статья "Направление главного удара" как раз не окопный фронтовой очерк, а стратегическая военно-политическая статья. Сталин был прав, перепечатав её в "Правде". И я не понимаю, зачем поклонникам Гроссмана нужна эта глупая ложь? Прекрасные военные журналисты Эренбург, Симонов, Гроссман не были окопниками, и ничего в этом зазорного нет. Не был окопником и маршал Жуков. Зачем же придумывать Гроссману окопную биографию? Я сам прошагал весь Афганистан, меня могли взорвать в бэтээре, подбить в самолёте, когда я летел из Кандагара в Кабул, могли взять в плен, когда в Герате я пошёл в знаменитую мечеть[?] Но я ни на минуту не чувствую себя фронтовиком, хотя и имею афганскую медаль. Впрочем, и Солженицын пишет: "Военную тему - а она в книге и составляет костяк, Гроссман знает на уровне штабов, как и все другие журналисты".

Вернувшись с войны, Василий Семёнович взялся за эпопею "Сталинград". Он оставался всё таким же советским просталинским писателем. Замысел романа родился в 1943 году. Тогда же были написаны первые главы. В 1949-м роман был закончен, и автор отдал его в журнал "Новый мир". Недолюбливающий Гроссмана Михаил Шолохов, узнав об этом, сказал: "Кому вы поручили писать о Сталинграде?" Но отнесём это к обычным писательским разногласиям. С текстом начали работать, и автор дал роману совсем другое название - "За правое дело". Эти слова взяты из выступления Молотова в день начала войны. Дописал он, выполняя указания "сверху", и новую, сталинскую главу. В романе появился физик Чепыжин, поучавший бедного Штрума. Но эпопею упорно не печатали.

И вот 12 июня 1951 года Гроссман пишет своему давнему другу Александру Фадееву (что тоже немаловажно, с каким-нибудь отщепенцем глава Союза советских писателей дружить не стал бы): "Четыре раза за эти два года книга редактировалась, многократно подвергалась консультации, я внимательно и серьёзно прислушивался к советам и к критике, я писал новые главы, но ответа мне нет[?] Но после семи лет работы, двух лет редактирования, переделок, дописывания и ожидания, мне кажется, я вправе обратиться к товарищам, рассматривающим вопрос о судьбе "Сталинграда", и сказать: "Нет больше моих сил, прошу любого ответа, лишь бы он был окончателен".

Вскоре, в 1952 году, в четырёх номерах "Нового мира" (с июля по октябрь) многострадальная эпопея была напечатана. Я не понимаю, почему сегодня вокруг романа "За правое дело" развернулась такая возня. Подвиг! Самопожертвование! Хор похвал. Но никто же из восторгающихся не читал текст. Ерундовый, конъюнктурный, просталинский роман, не сравнимый не только с Симоновым и Некрасовым, - уступающий даже "Блокаде" Александра Чаковского. Не буду приводить оценки оппонентов Василия Семёновича, сошлюсь на вполне объективное мнение Александра Солженицына: "Да, пока Гроссман 7 лет с долгими усилиями выстраивал свою эпическую громадину в соответствии с цензурными "допусками", и ещё потом 2 года вместе с редакцией и головкой СП доводил точней к этим допускам, - а молодые прошли вперёд с малыми повестями: Виктор Некрасов с "Окопами Сталинграда", куда непринуждённей говорящими о войне, да и "Двое в степи" Казакевича уже и покажутся, в сравнении, смелыми[?]"