Чтение онлайн

Показательный эпизод. Наш боец наблюдает в стереотрубу происходящее на позициях противника и вслух комментирует увиденное. Вот немцы у шлагбаума балагурят с какими-то гражданскими бабами, вот фрицы по-ребячески пытаются взгромоздиться на откуда-то взявшегося верблюда, а вот на открытой площадке построено крупное подразделение и перед солдатами вермахта торжественно поднимают фашистское знамя. Наши передают по связи ориентировку, и следует мощный артиллерийский удар по массовому скоплению людей. Дым рассеивается - на месте построения горы трупов. Немцев действительно жалко, а наши кажутся извергами.

Чем отличается киноверсия эпизода от книги? Всё вроде похоже, только творчески домыслен верблюд (может быть, это символ попытки Европы оседлать Азию?). Однако решено не показывать, зачем немцам понадобилось общее построение. А повод по книге был. Наш солдат видит в окуляры, как перед строем выводят женщину с маленьким ребёнком, как несчастных обливают бензином. Оказывается, гитлеровцев собрали посмотреть казнь. Именно поэтому советский воин срочно требует, орёт в трубку, чтоб начали артобстрел, вдруг всё же удастся спасти своих[?]

Из подобных деталей и складывается общее впечатление. Кажется, что сценарист особо не задумывался о мотивации героев, логике сюжетных построений, как будто решил поставить рекорд скорости по переводу языка прозы на язык кино. Только этим можно объяснить, почему трафаретным способом тиражируют одну и ту же ситуацию: на фронте герои всё время пьют, а в тылу постоянно принимают пищу. Вероятно, по этой же причине так бедны, так поверхностны диалоги.

Эпизод спора Крымова с Грековым. Разговор придуман сценаристом:

– Лес рубят - щепки летят.

– Да вы под этими щепками всю Россию похоронили!..

Отметим уровень осмысления и глубину проникновения в проблематику сталинизма и то, что у Гроссмана герои не общаются с помощью клише подобного рода. Сценариста не устраивали стилистика романа, витиеватость и многословность? Но разве предложенное упрощение текста чем-то лучше?

Оказывается, Эдуард Володарский вообще относился к фигуре Гроссмана, мягко говоря, неоднозначно. В интервью главреду газеты "Культура" звучит такая оценка:

Елена Ямпольская: По моим субъективным впечатлениям, книга Гроссмана гнилая. Причём эта гнилость очень умело вплетена в ткань повествования. Как вам удалось обойти эти места?

Эдуард Володарский: А я их выкинул. Там есть характеры. Берёзкин - командир полка - очень хороший такой русский характер[?] Но в остальном, я тебе скажу, хотя моя фамилия и стоит в титрах, это действительно гнилой писатель. Писатель, не любящий страну, в которой он родился и жил.

Возникает вопрос: а зачем вообще решили экранизировать Гроссмана, тратить столько денег и творческих сил, если и у сценариста, и у режиссёра (он тоже об этом высказывался) столько претензий к тексту романа?

Книга "Жизнь и cудьба", конечно, знаковое произведение, написанное крупным писателем, но оно слишком противоречиво или, как принято сейчас выражаться, амбивалентно, чтобы на его материале всерьёз говорить со зрителем о Великой войне. И сколько ни называй "Жизнь и cудьбу" "Войной и миром" или "Тихим Доном", книге Гроссмана не стать гениальным фильмом, даже если бы его сняли Бондарчук или Герасимов.

"Жизнь и cудьба" настолько уязвима в своей сердцевине, настолько сомнительны её политические, философские и социальные обобщения, что даже яркие персонажи, мощные образы, отдельные мастерски написанные эпизоды не позволяют роману стать главной книгой о войне.

А в рамках рекламной кампании фильма именно так её и преподносят. Игорь Волгин, например, беседует в студии "Игры в бисер" с литературоведами, и его гости ни слова не говорят о противоречиях произведения. С умилением выявляется основная добродетель писателя - он первый провёл параллели между немецким фашизмом и советским тоталитаризмом. О сходстве твердят как о само собой разумеющемся.

Элемент спора возникает в программе Владимира Соловьёва, который тоже включился в раскрутку сериала. Режиссёр Владимир Бортко плакатно и нервно начинает защищать Сталина, среди его оппонентов - Наталья Солженицына, что в каком-то смысле выглядит бестактностью. Дело в том, что говорить о резко критической оценке романа "Жизнь и cудьба" Александром Исаевичем нельзя (во-первых, по рекламным соображениям, во-вторых, в студии присутствует дочь Гроссмана), но не сказать вообще, по крайней мере, странно[?] Вот программа и получилась странной, с задними мыслями.

Статья Александра Солженицына, опубликованная в "Новом мире" в 2003 году, так и осталась за скобками обсуждения. И если Володарскому, судя по интервью в "Культуре", кажется "гнилым" антисоветский пафос, то Солженицын, наоборот, обвиняет автора, что он не изжил советское. Под раздачу попадает и официально признанная в СССР первая часть дилогии - "Правое дело", и вторая - запрещённая "Жизнь и cудьба". Солженицын бьёт Гроссмана с той неповторимой оттяжечкой, которая свойственна представителям писательского цеха в междоусобных войнах. Особенно если оппоненты разрабатывают одну тему, один жанр, в данном случае - антисоветскую эпопею.

Солженицынская оценка "Правого дела" в какой-то момент может привести читателя к парадоксальной мысли: а не стоило ли экранизировать именно первую часть дилогии, несмотря на все её штампы соцреализма, методично зафиксированные критиком?

Когда-то в конце 80-х советская живопись, реалистические картины со Сталиным и Ворошиловым на фоне Кремля, румяными колхозницами в поле и мускулистыми сталеварами у доменной печи считались дурновкусием. Потомки охотно продавали наследие отцов-художников, а из дворцов культуры и вовсе за магарыч можно было вынести какое-нибудь полотно, которое сейчас стоит серьёзных денег[?]

Борющиеся за рейтинг каналы просто не знают своего счастья. Профессиональный фильм, в котором комиссара будет играть не характерный актёр с отрицательным обаянием, а кто-то масштаба Петра Вельяминова или Бориса Токарева, станет лидером прайм-тайма. А что касается содержательной части будущего телехита, процитируем Солженицына. То, что ему кажется минусом "Правого дела", таковым возможно и не является:

Кроме навязанной войны, проклятых немцев и их бомбёжек - жизнь ни в чём к человеку не груба и не безжалостна. Испытываешь над книгой тоску по полноте правды, а - нет её, только малые раздробышки. От сокрытия стольких болячек и язв советской жизни - мера народного горя далеко-далеко не явлена. Горе распахнуто там, где оно не запрещено: вот - горечь эвакуации, вот - дет[?]ский дом, сироты, всё - от проклятого немца[?]