Чтение онлайн

Марлене рассказали, что Алик, каким-то образом прибившийся к зоопарку то ли служителем, то ли ещё кем-то, по слухам, там и скончался. Тело забрали в морг. А женщина, что была с Басюком в конце его жизни, отказалась его труп забрать для захоронения, видно, не на что ей было его земле предать, а может, не захотела ещё почему, про то никто не знал. Тело Басюка передали студентам-медикам, так оно стало учебным пособием по анатомии человека.

Над столом зависла тишина... История, поведанная Марленой, совсем не вязалась с этим празднично накрытым столом под ярким светом люстры. Все словно бы ощутили свою собственную защищённость пополам с комплексом вины, как это обычно возникает, когда навстречу идёт слепой или увечный. И это виноватое молчание вдруг прервалось громким, - мне показалось, что это крик, - голосом Бориса Алексеевича: "Почему мне не сказали?!" А мне чудилось другое: "Отчего не доложили?!" Только жизненная привычка контролировать себя во всём: в словах, в движении, в проявлении эмоций... помогла мне усидеть на стуле тут, где чисто и светло..." (Инна Иохвидович, прозаик. "Вспоминая Чичибабина". Из готовящихся к печати записок о литературной жизни Харькова).

"Одна из последних встреч - в Харькове, летом 1994 года... Говорю о книге Даниэля Галеви "Жизнь Фридриха Ницше", о том, как гениальный, больной и уже полусумасшедший Ницше пытался создать своеобразный монастырь - обитель теологов, учёных и художников, где они могли бы работать и общаться.

– И Пиросмани мечтал об этом,- тихо замечает Борис Алексеевич.

И я вспоминаю, как давным-давно на улице Скрыпника (где проходили занятия чичибабинской студии.
– Ю.М.) не тихо, а пылко и вдохновенно он рассказывал нам о мечте вечно бездомного Нико построить дом для друзей. А ведь "студия Чичибабина" и была для нас таким домом.

Книгу Д. Галеви я и решила подарить Борису Алексеевичу...

Ноябрь 1994 года. Киевский вокзал. Борис Алексеевич возвращается домой из Германии. Он сидел в полутёмном купе у окна хорошо знакомого мне поезда № 64 "Киев-Харьков". Он был усталым, даже угрюмым и походил на больную птицу, забившуюся в угол. Перед звонком я отдала ему книгу, и тут чичибабинская детская улыбка изменила всё его лицо: "Спасибо, Рая, - сказал он.- Знаете, мне давно никто не дарил книг". (Раиса Гурина. "Дом для друзей").

"В последний раз довелось мне увидеть Чичибабина на площади Поэзии, возле бюста Пушкину. И я вспомнила, как мне рассказывали о том, что он заявил: "России достаточно Пушкина и двух Баратынских". Может, он того и не говорил, а ему приписывали, кто знает... Он по-хозяйски ходил вокруг клумбы, на которой стоял бюст, поставленный благодарными харьковчанами в 1911 году. Я сидела на скамейке и курила, он меня не замечал, впрочем, как и никого, он был рядом с Пушкиным, пусть и в металле отлитом. Обойдя, он остался, кажется, доволен. И даже позвякивавшая в хозяйственной сумке стеклотара в руках Бориса Алексеевича как бы подтверждала своим звяканьем его удовлетворение...

Он направился в подвальчик, где принимали стеклянную посуду, не только бутылки, но и всевозможные банки. И только тогда до меня дошло, что он ведь приехал сдавать посуду сюда, с Новых Домов, где жил, проехав сюда на метро, лишь бы увидеть... того, кто "жил" в его сердце..." (Инна Иохвидович. "Вспоминая Чичибабина").

"Я всё думаю об "уроках Чичибабина". Несомненно, он их нам преподал, хотя и считал "не знаю, каким чудом она (литстудия.- Р.Г.) держалась - у меня нет никакого таланта к разговору, таланта литературного критика, наставника".

Борис Алексеевич ошибался: был в нём и этот дар - учителя, наставника и, я бы отважилась сказать, проповедника. Всё, что он сам любил, чувствовал и понимал, не только в слове, но в жизни вообще, он истово, щедро и горячо спешил передать близким. А мы, молодые, впитывали, как губка.

Несомненно, он научил нас, как сам назвал это в зрелые годы, Главному. Не только любви к слову ("Любите Русскую Поэзию. Зачтётся вам"), ответственности за слово ("Тяжело Словесности Российской, хороши её учителя"), но главному для человеческой жизни вообще... Самим собою задал такую высоту, что до сих пор задираешь голову. Всё важное сверяешь с ним. Разговариваешь доверчиво. Уверена, это происходит не только со мною.

Мы разговариваем с Чичибабиным. Всю жизнь, по сей день, почти непрерывно". (Раиса Гурина. "Дом для друзей").

Так-то оно так, да не у всех получается. На мои подначивающие замечания и вопросы Борис Алексеевич обыкновенно отмалчивается: что с мальчишкой связываться (ему - 43, мне - 18). Но если я уж очень наседаю, он начинает читать:

Старик-добряк работает в райскладе.

Он тих лицом. Он горестей лишён.

Он с нашим злом - в младенческом разладе.

Весь погружён в наивный полусон...

Ему в отдышке, в оспе ли, в мещанстве

Кричат людишки: "Господи, вмешайся!

Да будет мир избавлен и прощён!"

А старичок, в ответ на эту речь их,

Твердит в слезах: "Да разве ж я тюремщик?

Мне всех вас жаль. Да Я-то тут при чём?"

(Старик-кладовщик. Из цикла "Сонеты к картинкам". Не позднее 1960-1963 годов)

Заглавное Я слышится здесь безошибочно. Но вот так сразу отозваться, как следовало бы - я затрудняюсь, и

приходится отложить ответ до другого раза.

Юрий МИЛОСЛАВСКИЙ

Принципиально провинциальный

ЮБИЛЯЦИЯ

Известному русскому писателю Юрию Васильевичу Красавину исполнилось 75 лет. Он автор полутора десятков книг (романы, повести, рассказы), выходивших до 1990 года массовыми тиражами в лучших издательствах страны. С тех пор - почти четверть века!
– наши столичные издательства "не замечают" писателя. И это при том, что каждый год он выходит к читателям с журнальных страниц то с романом, то с повестью.

Но вот случай, прямо скажем, уникальный: власти районного городка Конаково Тверской области, где живёт писатель, в 2010 году издали полное собрание художественных произведений Ю.В. Красавина в 14 томах для библиотек города.

"ЛГ" поздравляет писателя с юбилеем.

– Именно так, принципиально провинциальным, поименованы вы в статье одного из критиков. Как относитесь к такому определению? Вас не задело это?

– Мне оно по душе. Конечно, сравнение столичности и провинциальности испокон веку не в пользу последней. Подразумеваются некоторая ущербность, простоватость живущих в провинции. Это в определённой степени принижает тот или иной образ, будь то литератор или его книга, в то время как столичность, прилагаемая к чему бы то ни было, прямо-таки осиянна светом. Я вырос в деревне и всю свою взрослую жизнь обитал в малых российских городах, переселяясь из одного в другой, словно с улицы на улицу, вследствие чего был верен нашей русской провинции и по сердечной привязанности своей, и тематикой своих сочинений. Но при этом именно я, провинциальный писатель, являюсь автором столичных журналов: "Нового мира", "Нашего современника", "Знамени", "Роман-газеты", "Москвы"[?] Я опубликовал в них 15 своих романов и повестей, и ещё 20 в лучших региональных журналах. Кто из писателей, живущих в столице, может похвастать таким послужным списком?