Чтение онлайн

Правда, лишения переносило всё военное племя: и те, кто истаивал в ледяном блокадном Ленинграде, и те, кто выживал на Северах, используя все таинственные резервы русской натуры. Многие на моей Мезени, считай, через дом, потеряли на войне отцов, с ранних лет впряглись в тягловую лямку, а ещё через дом скоро выплодились от военных вдов "сколотные", "выблядки", пополняя народом изнищенную, крепко прореженную Русь, - но весёлый смех, но заливистые песни не покидали крестьянского мира, несмотря на лишения. Видимо, клеймо "ЧСВН" (член семьи врага народа.
– Ред.) особенным образом впечатывается в душу ребёнка, навсегда оставаясь в ней, вместе с постоянной подозрительностью к живущим рядом. Наверное, это особенное, неповторимое чувство отверженного, лишнего, прокажённого понятно лишь испытавшему подобную участь. Хотя внешне судьба ребёнка без особых препятствий вплетается в общее жизнеустроение страны, и нет для него никаких особых препон и рогаток в исполнении замыслов и мечтаний. Но чувство отмщения, зародившись в ранних годах, отчего-то тлеет до преклонных лет даже у истинно верующего православного человека. (О том же сокрушается Игорь Золотусский в замечательной книге воспоминаний "Нас было трое".)

Вот и Могутин в старости ворошит прошлое, словно бы боится прогнать в забвение, растравливает душу: надо бы мстить за прошлое, но кому? Либералы, перекроив под себя коммунистический сюртук, так злорадно, так садистски законопатили страну ужасами и всеобщим развалом, что пережитое уже кажется сдобным кренделем. И вроде бы с горечью вспоминает поэт минувшее, но, боже мой, оно так странно, так безрадостно напоминает нынешнюю подлую чиновничью систему. Ибо ростовщик - подручник дьявола.

Шёл нечётный дождь во тьме босиком,

Шёл состав в железных своих башмаках,

Посыпая рельсы для сцепки песком,

Пар и свист копя в железных кишках.

Шёл состав из нечётных вагонов в ночь,

Отбивая такт нечётной ногой,

Увозя калек и лишенцев прочь

В вагонзаках, исхлёстанных злой пургой.

И когда назначали меня во враги,

Расстарался дотошный отец-закон:

Коли ты родился не с той ноги,

То и светит тебе нечётный вагон[?]

Юрий Могутин - анахорет, келейный отшельник, он сам себя незаметно уловил в сети одиночества. Поэтический материал он черпает из пережитого, и одного взгляда в заплаканное иль заснеженное оконце, иль залитое мглою хватает, чтобы до слезы обострить чувство тоски и печали. Люди почужели, их уже невозможно выносить, от них трудно ждать что-либо, кроме злорадства и насмешки. Как вспоминает Юрий Могутин: "Я так и не научился ладить с людьми, а чувство страха, загнанное вглубь, постоянно напоминает о моём происхождении". ("Я обнаружил[?]") В таком состоянии, конечно, трудно, почти невозможно коротать сиротские дни. Но тут в укрепу поэту душа-то и запела стихами. И все журналы России принялись широко печатать Могутина.

[?]А теперь пора вернуться к сюжету.

Людмила Путина прочитала "слезницу" Могутина, пригласила для разговора. О чём вели речь, он умолчал, а я и не добивался откровений. Только через короткое время позвонили ему из жилищной конторы и вежливо спросили: де, в какой квартире и в каком районе Москвы вы бы желали жить? "Да в любом, лишь бы крыша над головою!" - вскричал поэт.

"Неужели не обманут, неужели это правда?" - голос Могутина в телефонной трубке заскрежетал и пресёкся. Я понял, что его душит волнение.

Месяца через два звонит: "Получил квартиру, замечательную[?] Спасибо Людмиле Путиной. Социальное жильё до смерти. Правда, народ кругом, миллионы машин, невозможно дышать. Теперь надо как-то устраиваться на новом месте: ложки, чашки, поварёшки. Худо хожу, плохо вижу. Возвращаюсь домой, сердце тормозит. Подхожу к унылому своему приюту, где столько лет пробомжевал, - и так вдруг легко задышалось. Вот тебе и на, Володя: там задохнусь, тут - замёрзну. Что делать?"

"Переезжай и не медли!
– невольно кричу в телефон.
– Выбрось из головы. Всё образуется, всё будет хорошо".

Владимир ЛИЧУТИН,

лауреат премии

"Золотой Дельвиг"

P.S. Писал-то я юбилейную статью. Скоро Юрию Могутину, замечательному русскому поэту, семьдесят пять. А получилась работёшка какая-то тревожная, хоть и с хорошим концом, печальная. И невольно подумалось: ну, рейдерским захватом, обманом залучили "либералы" власть в 91-м, наобещивали воли, насулили рая на земле и снова подпихнули доверчивый русский народ к самой пропасти. И, потирая ручонки, восклицают ныне: "У тебя, свободный человеченко, только ныне и возник настоящий выбор: иль в пропасть с головою, иль вперёд, по ещё не остывшим трупам".

Разве с таким скотским отношением к культуре можно выстроить долговекое государство?

«Подъём!»

РАЗГОВОРЧИКИ В СТРОЮ

Опять учения. Подъём, ядрёна мать!

Команды: "Строиться!" и сразу:

"По машинам!"

Мы учимся сегодня воевать,

И это в кайф сержантам и старшинам.

Они нас поведут отважно в бой,

Где будет много копоти и дыма.

Прямой резон пожертвовать собой,

Когда вокруг тебя стреляют мимо.

И ротный, перепутав сапоги,

Пространство иссечёт

шрапнелью мата,

И побегут в отчаянье враги,

Узрев в кустах небритого комбата.

Мы победим, сомнений в этом нет.

У нас дедов почти полбатальона,

А для врагов невыспавшийся дед

Страшнее бронебойного патрона.

И вечером за ратные труды

По черпаку густой перловой каши,

Чтобы всю ночь, в предчувствии беды,

От выстрелов враги дрожали наши.

Подъём неотвратим, как божий суд.

Встаёт оплот стабильности и мира,

Чтоб донести свою земную суть

До полкового тёплого сортира.

Природы кружевной круговорот:

Подъём... отбой... ещё тарелка каши...

Заснул солдат - а служба всё идёт -

Жизнь с каждым днём спокойнее и краше.