Чтение онлайн

Быть может, идея внедрения прозы в стихи (если вдуматься, это была, напротив, идея вторжения поэзии в заповедную область прозы, усвоения её материала) была не новой. Но автор позднего сборника «Проза в стихах» поставил на эту карту «всё, что осталось». Вновь захотелось, всё разломав, перемениться, преобразиться (по счастью, в нашем ремесле и отвергнутое не пропадает, если однажды выбралось на свет). Страстный игрок, он не боялся и смертельного риска… Обмолвлюсь, что говорю здесь о риске творческом, эстетическом, стиховом. А вообще-то Межиров умел и здорово рисковать, но и выживать, чудом уцелевать в подцензурной литературе. Как-то показал мне свою переписку с одним крупным чиновником, к ней приставленным, которому отослал на просмотр поэму и получил укоризненный ответ. По тогдашней наивности я удивился: «Как, вы захотели его ознакомить?» Он угрюмо ответил: «Я захотел дать ему понять, что, если она и появится в списках, то всё равно предназначена не для самиздата, и что я буду стараться её напечатать». Потом сказал: «Не надо бояться ни умных чиновников, ни клинических сумасшедших. Бояться надо тех людей, в которых проснулась совесть. Потому, что она опять может в них заснуть».

Он жил внутренней свободой и, конечно, жадно желал и внешней. Вместе с тем… «Чужды мне ваши крайние взгляды…» Одновременно и леонтьевец, и розановец, не бунтарь и не реакционер, но благородный консерватор, он в эпоху перемен, в дни всеобщего опьянения свободами и наглядного превращения мирного народонаселения в буйные толпы, движимые чьим-то чужим умом («народ на уровне толпы»), был полон ужасающих предчувствий и не зря зарифмовал «гласность» и «опасность».

Великое потрясение от войны, потом, быть может, не менее великое – от Индии, от её повседневной жизни, напомнившей войну жизненной правдой своей жестокости и своего сострадания. Между ними – Грузия, своей великой поэзией, своим праздничным бытом и уроками своей человечности обворожившая не одного русского поэта. И затем – эта «Проза в стихах» с предчувствием заката империи. И наконец – горький хлеб изгнания.

Кажется, во всех его стихах, в разной мере удавшихся, присутствуют два убедительных признака подлинной поэзии: во-первых, в них удерживается незаёмный звук, во-вторых, они неотвратимо врезаются в память. Он подарил нам, поэзии русской, собственный звук и сохранил верность себе до конца. И в самых поздних стихах настойчиво, словно убеждая себя самого, ощутимо задыхающимся голосом он произносил исповедание своей веры:

Никак не содержаньем

Поэзия жива,

А только звуком ранним -

Седая голова.

Его выгнало за границу не желание лучше устроиться в тяжёлое время. В окопах Волховского фронта и позже, когда он был гоним за превознесение русской иконописи и ожидал ареста, то мужественно прожил и несравненно худшие дни. Был безучастен к удобствам и (после блокадных впечатлений) безучастен к вкусу и качеству пищи. И не страх перед чьим-либо мстительным преследованием его гнал, не мнение «взявшихся за руки» друзей и не больная совесть, хотя именно муки совести не единый миг, а всю жизнь не давали ему покоя (повторяя пушкинское «И с отвращением читая жизнь мою», он, и ядовито, и жаля самого себя, замечал: «Ну, современный поэт, должно быть, написал бы: «с умилением»!). Было убийственным лишь ощущение непрекращающейся утечки кислорода из воздуха страны, которая была единственной и единственно любимой родиной («Не историческая, но Родная…»). То, что будет твориться на её земле, он раньше всех предчувствовал. И в новом, разреженном воздухе задыхался… И вот уже к эпохе эмиграции относится межировское четверостишие большой силы:

Может родина сына обидеть,

Может даже камнями побить,

Можно родину возненавидеть,

Невозможно её разлюбить.

Когда на малолюдной москов­ской улице, в месте, воспрещённом для перехода, на капот его автомобиля бросился актёр, не раз уже (как выяснено следствием) в других городах совершавший подобные суицидальные попытки, это было и предупредительным, и сокрушительным ударом самой судьбы. Почему всё-таки люди, знавшие его всю жизнь, не поняли, что между катастрофой и звонком в скорую к Александру Петровичу под впечатлением залившей лобовое стекло крови вернулась его фронтовая контузия? Несколько месяцев Межиров жил надеждой на выздоровление пострадавшего и тяжко страдал… Но вот – «Он умер, и сердце моё разбито!» – сказал он в моём присутствии в телефонную трубку одному праздно любопытствующему. Не пустые то были слова, не показавшиеся напыщенными, поскольку состояли из боли. Он как-то сразу постарел, посерел, поник, напряжение тягучей боли уже не сходило с его лица… Страна рвалась в клочья, и мысли многих приятелей были отвлечены заботами о насущном и полезном. Уже закипали волны клеветы, сначала прижизненной, а после и посмертной. Немногие литераторы проявляли сочувствие. Замечательно, что из театрального мира – актёр Александр Абдулов, за ним и некоторые другие.

Александр Межиров словно бы заново учился ходить. Ранее сторонившийся писательских общежитий, хотел попробовать пожить в обществе сотоварищей по перу. Я убедил его поехать вместе со мной в Дом творчества в Голицыне, где (впрочем, в ином, несохранившемся старом доме) некогда старый монархист Шульгин играл на расстроенном пианино для молодого автора стихотворения «Коммунисты, вперёд!» фортепьянные вещи Вагнера (редкие у этого композитора). С Межировым я провёл в этом заведении незабвенную зиму. Весной мы с поэтом Александром Юдахиным повезли Александра Петровича в памятный ему с юности Коктебель. Но и там, и тут общение и с безучастными, а, возможно, что и с участливыми свидетелями душевных его мучений тяготило беспредельно уставшего, уже перешагнувшего какую-то незримую черту человека… Я всё вспоминаю один из совместных выходов в окрестности. Небольшую процессию, растянувшуюся по дороге, ведущей к могиле Волошина. Минуя шелест болотных тростников и жизнерадостное кваканье лягушек, мимо цветущих маков и клонящихся под майским солнцем ветвей серебристого лоха, мы с Межировым медленно шли замыкающими и всё говорили о русских стихах. Почему-то чудится, что если и не в те мгновения, то в те дни он окончательно и принял своё роковое ре­шение…

Теги: Александр Межиров , поэт

Когда-то Александр Межиров написал - даже не стихотворение, а воинскую партийную молитву "Коммунисты, вперёд...". Это был гимн победителей в мировой войне. Поэт стал знаменит в давней системе координат, которая нынче полностью сметена новым временем. А в 90-е годы ХХ века старый поэт отправился в эмиграцию – в далёкую Америку...

Осенью 2003 года я поздравил Александра Петровича с восьмидесятилетием. Не так уж и много по современным меркам. Просто люди не умеют жить долго, несмотря на то что имеют право на долгую жизнь.

Разве можно рассказать вкратце о большом поэте? Я знал его с начала 70-х годов прошлого века. А в 1981–1983 годах общался с ним почти еженедельно. Он вместе со Станиславом Лесневским вёл семинар на Высших литературных курсах, где и я числился литературным курсантом. Иногда он высказывал необыкновенные мысли. Записанные впоследствии, они теряли свою остроту, но всё равно оставались необыкновенно глубокими. Например, он так говорил о магии стиха:

– Бывают прекрасные стихи, в которых всё именно так, как написано. Не больше. Но у этих стихов короткая жизнь. В стихах, кроме прямого смысла и высказывания, должно быть ещё нечто невыразимое, то, что нельзя просто записать словами[?]

Я не раз заезжал в гости на его гостеприимный дачный островок в Переделкине. Думаю, что мы встречались с Александром Петровичем раз 100. Включая мои приезды в гости, встречи на совместных выступлениях и другие часто не запланированные мгновения общения с этим уникальным человеком.

Общаться с Межировым было прекрасной, редкой удачей. Он замечательно формулировал свои афористичные мысли. Помню, мы сидели на втором этаже его маленькой дачи. Почти всю мансарду занимал роскошный биллиардный стол. Поле его было обтянуто зелёным сукном.

– В поэзии, – говорил Межиров, – не бывает прогресса. Поэтому строки великих поэтов остаются в вечности…

По жизни его окружали разные люди – об одном из них, мяснике Юшине, он написал поэму. Помню, я засиделся у него допоздна. На даче в это время жил один из его приятелей. Он попросил его подбросить меня домой на машине. Приятеля звали Ашотом. Ашот был невелик ростом, очень крепок, плотен, широк в груди, я знал, что его считали гениальным бильярдистом. Он домчал меня до дома с какой-то безумной скоростью. Рулил легко, по-спортивному. Через много лет мне рассказали, что Ашота застрелили в какой-то разборке. Бильярд и криминал шли рука об руку в новые российские времена из недавнего прошлого. Своим партнёрам по жизни и азарту Александр Петрович посвятил горькие стихи:

Умру – придут и разберут

Бильярдный этот стол,

В который вложен

весь мой труд,

Который был тяжёл.

В нём всё моё заключено,

Весь ад моей тоски:

Шесть луз, резина и сукно,

Три аспидных доски.

На нём играли мастера