Чтение онлайн

В 90-е мы наблюдали, как выдвиженцы ещё советской формации, оказавшиеся волей случая у руля в ранге министров или губернаторов, быстро и напрочь забывали прошлое, превращаясь в барыг, коррупционеров, бюрократических хамов и самодуров. Таковы, что называется, были «правила игры».

Те же, кто не мог или не хотел к ним приспособиться, уходили со сцены, становясь неудачниками.

Общество понимает эти обстоятельства, и поэтому при всём брюзжании достаточно равнодушно, как на само собой разумеющееся, смотрит на разного рода коррупционные связи и «обстоятельства» начальников, такова, мол, жизнь. Дескать, если я мэр, вице-премьер, министр и разруливаю огромные бюджетные потоки, то просто обязан поставить их под личный контроль, посадив на них своих знакомых, друзей или родственников, которые не обманут. Иначе моя власть останется бумажной.

Значит, система портит людей, не так ли? Или всё-таки люди первичны?

Щи для работников

Нынешние элиты сформировались в основном в нулевые. Есть, конечно, и ветераны родом из предшествующего десятилетия, даже из советской эпохи. Но ни по моральным, ни по деловым качествам они не выделяются в рядах «путинской бюрократии». Впрочем, отдадим ей должное. Эта бюрократия, в адрес которой редко услышишь доброе слово, вместе с госкорпорациями и силовиками всё-таки связала страну во что-то похожее на единое целое. При этом заставив служить себе, своим собственным клановым и корпоративным интересам, а не наоборот. Установились какие-то неписаные правила, которые, надо признать, всё-таки лучше абсолютного беспредела 90-х.

Вспоминаю случай, когда один мой знакомый, директор небольшого, но градообразующего завода в Костромской области, хвастался, что расплачивается с работниками горячими щами («ещё я им буду деньги платить!»), а при каждом заезде в Москву проигрывает в казино десятки тысяч долларов.

Сегодня же элиты свой минимум социальной ответственности несут, и государство каким-то образом держат, потому что больше ему пока держаться не за что.

Я полагаю, что за нынешним, в целом печальным, состоянием элит стоят более глубинные причины, это не просто моральный кризис. Ведь элиты, как ни крути, порождает общество, общественный запрос. Именно общество и должно определять критерии, по которым формируются элиты. Если же оно само равнодушно к своему будущему, его мало волнует прошлое, а живёт оно лишь сегодняшним днём, сиюминутным, то чего же мы хотим от элит? Общество не сумело построить работающую демократическую систему, когда у него был шанс в начале 90-х. Переадресовав «бразды правления» ельцинской власти и прикормленной ею элите, общество сегодня пожинает плоды всего этого.

Вопреки романтизму

Как мне не раз приходилось писать, нынешние бюрократические и олигархические элиты, всевластные госкорпорации – это замещение так и не сложившейся национальной субъектности, которую и должна представлять сформировавшаяся политическая нация. Не можем, не сумели построить нацию, национальное государство? Значит, будем иметь дело с корпоративным государством и его элитами, нравятся нам они или нет. Всё же Газпром – это не компания-однодневка, которая вас завтра оберёт и кинет, это проект, рассчитанный на десятилетия. Но[?] в масштабах, как говорится, вечности – почти что однодневка. Более отдалённые стратегические задачи в России пока не интересуют никого, в том числе Газпром.

Оттого и сверхважная задача – поиск альтернативы нефтегазовой ренте – в среднесрочной или более отдалённой перспективе не особо кого-то волнует. Пир во время чумы продолжается, и только драматическое развитие событий, которого исключить нельзя, возможно, заставит элиты слегка протрезветь.

Призывы к смене элит, формированию «элит развития», которые часто слышишь от публицистов-романтиков, таких как Александр Проханов, например, ни к чему не приведут ровно до тех пор, пока в самом обществе не пробудится национальное самосознание. Только долог и непрям путь в эту сторону.

Всё это не означает, что элиты у нас несменяемы и неподвижны. Нет, они весьма даже активно меняются, они разнообразны и остроконкурентны. Происходит, во-первых, их естественная смена, идущая параллельно смене поколений в стране. А значит, смена мировоззрений, стилей, типажей. Странно это не видеть. Но вот недавно в одной аналитической статье прочёл, что нынешний политический режим всё больше превращается в геронтократию, как при Брежневе. Не молодеющий лидер, окружённый столь же не молодеющими соратниками и «придворными»…

Однако любой, кто заглядывал в кабинеты правительства, министерств, администрации президента, в какую-то крупную корпорацию или банк, не согласится с подобным. Всюду «погоду делают» (пусть не на уровне первых лиц, а на уровне начальников управлений) «административные мальчики и девочки» в возрасте от 25 до 35 лет. Мы обычно не знаем их по именам – они не любят публичности. Новое поколение российской бюрократии весьма образовано и искусно в придворных интригах, политтехнологиях, аппаратных навыках, IT, безопасном бизнесе. Но ему сильно не хватает жизненного опыта, перспективных идей, самостоятельного взгляда на жизнь и её проблемы – время становления и взросления этого поколения было не лучшим для утверждения в массе современных управленцев и аналитиков подлинных убеждённых личностей.

И тут есть опасность. Если в стране вдруг случится системный кризис, чего нельзя исключить в силу природы «закона политического маятника», понадобятся люди совершенно иного типа. Это надо иметь в виду.

Удержание равновесия

Второй важный момент, о котором нельзя не сказать, состоит в том, что происходит всё более ожесточённая война элит – одни кланы и группировки борются с другими. Четырёхлетняя «тандемократия», запутав прямолинейно выстраивавшуюся вертикаль власти, сильно поспособствовала развязыванию таких войн. Понятно, на кону наиболее лакомые призы – финансовые потоки, связанные с естественными монополиями, которые пока «держит» предельно узкий круг людей. Но сколько сможет сохраняться нынешнее положение? С одной стороны, соперничество и конкуренция – неплохо, с другой – эти войны могут разнести страну, если дать им волю. А пока кроме действующего президента не просматривается фигур, способных удерживать элиты в состоянии холодных войн, которые бы не переросли в горячие. Да и Путину это делать всё труднее.

То, о чём говорилось выше, в основном касается элит, связанных с государственной бюрократией и близким к ней бизнесом. А собственно других элит или хотя бы контрэлит практически нет.

Профессиональные «оппозиционеры» в Госдуме также светят отражённым светом Кремля, мало что решая самостоятельно. Либеральные контрэлиты существуют, однако на многое претендовать не могут в силу собственной идеологической изоляции (или самоизоляции) от российского большинства.

Самое печальное – крайнее снижение влияния и самоорганизации элит профессиональных: научных, инженерных, культурных, военных, игравших огромную роль в жизни СССР. Деятели культуры в те времена, по крайней мере многие из них, были властителями дум, примером для подражания, своего рода голосом совести. Ведущие учёные пользовались огромным авторитетом, и не только в сфере узкой специализации.

Сегодня деятели культуры находят себя в том, чтобы развлекать общество, а не просвещать и воспитывать. Что касается учёных, в памяти всплывает картина холодного сентябрьского дня минувшей осени: пожилые, всемирно известные академики стоят под зонтиками с самодельными плакатиками у входа в Совет Федерации. Там голосуется известный закон, а их не то чтобы пригласить в зал, а хотя бы просто вынести горячего чая никто не помыслил.

А насколько размытыми оказались наши профессиональные сообщества в результате нашествия туда людей, не имеющих к ним почти никакого отношения, – тому пример массовые разоблачения «Диссергейта»!

Вот и получается, что элиты они или не элиты – не очень понятно. Элита, выходит, это не интеллект или талант, это те, у кого деньги и административная власть.

Отношения нынешних элит с остатками старых профессиональных сообществ весьма не просты. Конфронтация властей с РАН – лишь один самый наглядный пример. Вспомним, что все 90-е годы либеральные реформы шли практически без оглядки на мнение профессионального академического сообщества, настроенного в отношении непродуманности и несистемности процесса реформ в большей или меньшей степени негативно.