Чтение онлайн

Не могу не процитировать и само стихотворение, так сказать, послание – одного великого поэта другому:

Мой друг заветный, мы с тобой –

Во тьме зашли за край,

Где в ад дороги – ни одной,

Одна дорога – в рай.

Вовек не повторимся мы, –

Сумев себя прозреть…

Но путь единственный – из тьмы

Во тьме не разглядеть.

То, что Котюков с Переверзиным держат путь в рай – это их личное дело, а вот то, что они «вовек не повторятся» – может, и к лучшему. Жаль, что не повторятся действительно великие русские поэты : Блок, Гумилёв, Есенин, Маяковский, Цветаева… Наверное, они не планировали попасть в рай, не сочиняли томами графоманские стихи, а потому не дожили до благородных седин и не наполучали кучу премий. Но дело даже не в продолжительности жизни и не в трагическом уходе, речь идёт исключительно о качестве стихов. Последний из перечисленных выше признаков графоманского письма налицо (тоже, кстати, касается и «заветного друга» Льва Котюкова Ивана Переверзина) – огромное самомнение, неадекватная оценка собственных способностей. Разве может кто-то в здравом уме и трезвой памяти назвать Переверзина великим русским поэтом! Ясно, что себя Лев Котюков считает уж точно не менее великим.

А главное – даже не в этом. Есть настоящие продукты, со вкусом, запахом и витаминами, и есть ГМО. Отличить их иногда трудно, но всё же возможно. Отличить подлинную поэзию от графоманского суррогата тоже возможно – нужно только внимательно читать, а туалетную бумагу использовать строго по назначению.

Сергей СОБАКИН

Теги: современная литература

Что такое советское книжное наследие? "Тоже литература"? «Риторический компромисс»? «Утраченная Атлантида»? Несомненно одно: сейчас это территория лавирования, на которой каждый, и небезосновательно, может кого-то превознести, а кого-то принизить, кого-то назвать пророком, а кому-то положить тяжкую длань на плечо и сказать значительно: «Ну что, брат, жил-то ты неправильно, это уж мы сейчас установили!» Потому и книги о советской литературе если уж читать - то сразу стопками. Так оно вернее.

Преодоление труда

Дмитрий Быков. Советская литература. Краткий курс. М.: ПРОЗАиК, 2013. – 412 с. – 5000 экз.

Эта книга написана по мотивам выступлений Дмитрия Быкова на уроках литературы в московской частной школе «Золотое сечение» и на лекциях не менее золотого МГИМО. К особенностям сделанного Быковым отбора придираться не будем: в конце концов, исключив из советской литературы или же мельком упомянув Маяковского и Николая Островского, А.Н. Толстого и Платонова, Заболоцкого и Пастернака (но подробно высказавшись о Панфёрове, Александре Шарове и Вере Пановой), Быков всего лишь обозначил свои ностальгические воспоминания о юношеском читательском опыте. Мы даже не будем удивляться лёгкости, с какой он перечисляет через запятую, например, Соловки и колонию Макаренко. Придираться к этому нелепо, потому что книга даёт куда более серьёзные основания для критики.

Первое из них – произвольность пересказа и толкования произведений с выбрасыванием (или чистосердечным забвением) мешающих Быкову деталей. Эта книга неслучайно вылеплена из школьного и околофилологического курса: аудитория не то что профессиональная, но хотя бы внимательно читавшая книги, о которых рассказывает Быков, впала бы в недоумение. Каждый «факт», о котором он сообщает, надобно проверять с карандашом. Вторая, чисто быковская особенность, выросшая в этой (казалось бы) литературоведческой книге до гротескных размеров, – подозрительность к людям, усматривающим красоту в физическом труде. Если Горький и Шаламов просто удостоились отдельного одобрения за то, что считали физический труд проклятием, то писатели-деревенщики – от Шукшина до Проскурина – свалены в кучу (восьмистраничную главку под названием «Телегия»), которая источает неприязнь каждым своим словом. Кажется, не было в советской литературе явления более возмутительного, чем деревенщики с их «прогорклыми красками» и «пещерным национализмом». «Те, кто прочно отождествил русскую деревню с варварством и зверством, сослужили ей плохую службу: всему миру она теперь известна как царство завистников и жлобов», – печатает Быков, забывая, правда, сказать, какого именно «всемирно-известного» деревенщика он имеет в виду[?]

Удались Быкову страницы, посвящённые немногим писателям, которых он не использует в качестве опор для собственных построений. Такова, к примеру, Ахматова: победительно возноситься над нею нет желания, и ничто не мешает автору включить ту сдержанную и деловито-уважительную интонацию, которая могла бы преобразить его книгу, когда бы не была такой редкостью.

Идеи и хаос

Валерий Вьюгин. Политика поэтики: очерки из истории советской литературы. – СПб.: Алетейя, 2014. – 400 с. – 1000 экз.

Книга очерков доктора филологических наук, ведущего научного сотрудника ИРЛИ Валерия Вьюгина совсем не похожа на быковскую. Дело не только в том, что Вьюгина, как на подбор, интересуют авторы, которых Быков проигнорировал – Платонов и Хармс, Серафимович и Маршак… Если Быков обращается к старшим школьникам, которые что-то слышали и, возможно, кое-что читали, то Вьюгин пишет для посвящённых. Не менее трети его книги занимают старания определиться с терминами «символизм» и «иносказание», «мимесис» и «авангард», причём в итоге можно утверждать лишь то, что понятия остались расплывчатыми.

Значительно интереснее (для среднего читателя) становится книга, когда Вьюгин переходит к конкретике – наглядной демонстрации прагматического использования советской литературы с помощью кино. Автор показывает, как именно расставлялись акценты при экранизации «Чапаева» Фурманова, «Цемента» Гладкова, книг Лавренёва и Островского; кино было средством массовой пропаганды, и советская литература, уже несущая идеологический заряд, находя выражение на экране, дополнительно заострялась или упрощалась. Особое внимание Вьюгина заслужил проект «Литературная учёба», в котором вырабатывался язык соцреализма.

Наконец, важной составляющей книги в связи с темой «поэтики и политики» стала глава, посвящённая детской литературе – «важнейшей части коммунистического строительства». Здесь автора более всего занимает фигура Самуила Маршака – в силу присущего ему «точного предугадывания изменения социального климата», как деликатно выражается Вьюгин. Описывая историю и предысторию советской детской литературы, наблюдая за кропотливой черновиковой работой Маршака, автор делает вывод, что «поэтика умеренного аллегоризма» стала «одним из удачных риторических компромиссов», на которых строилось сосуществование политики и частной жизни в Советском государстве.

Потомки атлантов

Литературная матрица: Советская Атлантида. – СПб.: Лимбус Пресс, 2014. – 528 с. – 3000 экз.

Из всей рассматриваемой тройки «Литматрица» – книга самая неоднородная. Она такой и задумывалась: современный писатель выбирает себе писателя несовременного (ну, то есть по определению: Атлантида же) – и начинает доказывать, что конкретно этот писатель ещё весьма и весьма свеж (в отличие от других, не будем показывать пальцем). В этом сила «Литматрицы»: к субъективному впечатлению, не претендующему на широту обобщения, не придерёшься, а живости его – порадуешься. В этом же её слабость: прикосновением волшебной палочки любознательности всякий раз воскрешается лишь один или другой писатель-атлант, прочие остаются под спудом, да ещё иногда и дополнительно заляпываются кровушкой, чтобы выгодно оттенить избранника: глядите-ка, на фоне B наш A совсем не так плох, а потом и время было такое! Если книга Быкова имеет одну заявленную цель (русская культура и без того довольно бедная, так не отринем же 70 лет советской литературы) и одну систему авторских симпатий и антипатий, то «Литмат­рица» цели имеет куда более возвышенные (разглядеть и приблизить огромный пласт литературы), а воплощение бессистемное.