Чтение онлайн

Я ушла из детства в грязную теплушку,

В эшелон пехоты, в санитарный взвод.

Дальние разрывы слушал и не слушал

Ко всему привыкший сорок первый год.

Я пришла из школы в блиндажи сырые,

От Прекрасной Дамы –  в "мать" и «перемать»,

Потому что имя ближе, чем «Россия»,

Не могла сыскать.

Да, именно от Прекрасной Дамы… Уже с 11 лет она стала сочинять стихи, в которых – и неясные мечты о будущем, и надежды на встречу, конечно же, с принцем, и многое из того, что переходит в первые собственные строки из прочитанного ранее и услышанного от старших. Словом, 99 процентов романтики.

После ранения в шею в 1943 г., простившись с госпиталем, Друнина делает попытку поступить в Литинститут, и – мимо. И запомнит этот урок несправедливости: ведь ей есть что сказать!..

Действительно, за спиной – не только огонь и человеческое горе, но и любовь:

…Любимые нас целовали в траншее,

Любимые нам перед боем клялись.

Чумазые, тощие, мы хорошели

И верили: это на целую жизнь…

И тут невозможно отделить одно от другого, хотя впоследствии иные мэтры ставили ей в укор: дескать, сколько можно о войне-то!.. Можно, если она не отпускает:

…А вечером над братскою могилой

С опущенной стояла головой...

Не знаю, где я нежности училась, –

Быть может, на дороге фронтовой...

Она снова отправляется на фронт, уже в звании старшины медицинской службы, повзрослевшая, узнавшая цену человеческим достоинствам и преступным слабостям, кои на фронте встают во весь рост; и безымянному, но не менее прекрасному подвигу, и карьерным победам тех, кто стремился и в этих условиях пробиться наверх, к званиям и удобствам. Вот почему и в мирной жизни ей претила любая чиновничья спесь, вот почему она становилась резкой и наотмашь откровенной, когда встречала посягательства иных литературных генералов на свою или чью-то личную честь, всеми силами души оберегая святую память о павших на той страшной войне – в том числе и за принципы честности и мужества:

… Я пальто из шинели давно износила.

Подарила я дочке с пилотки звезду.

Но коль сердце моё тебе нужно, Россия,

Ты возьми его. Как в сорок первом году!

Она была окончательно комиссована с военной службы в 44-м, после тяжёлой контузии. И, конечно же, вскоре снова переступила порог Литературного института. А вернее, помня недавний опыт, совершила тихую атаку: просто пришла, заняла место в аудитории и просто сдала со всеми вместе экзамены за уже начавшийся без неё семестр. Она не могла позволить кому-то снова дать ей от ворот поворот, ибо уверена была в своём истинном призвании, за которое надо было побороться. Вот так – тихо, но по-фронтовому.

Послевоенная Москва не баловала никого, в том числе пришедших с войны, часто не имевших надёжного тыла и сносных средств к существованию. Потому солдатские сапоги и шинель не спешила снимать и Юлия. Тем более что и поэт Николай Старшинов, ставший ей мужем, тоже – бывший фронтовик. Родилась дочь, вместе росли как писатели, старались вырваться из бытовых неустройств.

Подросла дочка, стали выходить сборники, оба – и Юлия, и Николай – были уже самодостаточными людьми и писателями, но через 15 лет супружеской жизни разошлись, оставшись добрыми друзьями. В своих воспоминаниях бывший муж очень тепло отзывался о ней. «Смешная, трогательная, наивная, бескомпромиссная, незаурядная, светлая…» – говорил позднее поэт о жене, что не так часто бывает.

Но вернёмся в тот непростой для них обоих период:

Когда умирает любовь,

Врачи не толпятся в палате,

Давно понимает любой –

Насильно не бросишь

В объятья...

Насильно сердца не зажжёшь.

Ни в чём никого не вините.

Здесь каждое слово –

Как нож,

Что рубит меж душами нити…

И она наконец пришла – та любовь, что делает из женщины королеву, великодушно прощает слабости, окружает надёжным тылом, сердечным теплом и заботой. Можно смело сказать, что без этого многолетнего союза поэта Юлии Друниной и Алексея Каплера, кинодраматурга, популярного телеведущего и просто красивого и мудрого человека, мы бы не знали той великолепной во всех смыслах женщины (многие сравнивали её с Любовью Орловой), известной писательницы и общественного деятеля, каковой в эти годы стала Юлия Владимировна.

Поэт Марк Соболь как-то сказал поэтессе, что Каплер «стянул с неё солдатские сапоги и переобул в хрустальные туфельки». Она согласилась. А так сказал Николай Старшинов: «Я знаю, что Алексей Яковлевич Каплер… относился к Юле очень трогательно – заменил ей и мамку, и няньку, и отца. Все заботы по быту брал на себя». А вот строки из письма самого Алексея Яковлевича: «…Пойми, моя такая дорогая, я ещё «развивающаяся страна» – и буду возле тебя становиться лучше, бережнее к тебе, к нашей любви… ты – мой дом на земле…»

Наступили лучшие во всех смыслах годы для Друниной. Каплер много работал сам, жил очень интенсивной творческой и общественной жизнью. Юлия поневоле поддалась этому ритму, этой насыщенности бытия и творчества, что питала и её стихи. Одна книга выходила за другой. Её имя становилось не просто известным, но и особенным на фоне всей отечественной поэзии тех лет. Ей удалось военную лирику сделать женственной, а любовную – полной крутых волн и грозовых всполохов:

Ждала тебя.

И верила.

И знала:

Мне нужно верить, чтобы пережить

Бои,

походы,

вечную усталость,

Ознобные могилы-блиндажи.

Пережила.

И встреча под Полтавой.

Окопный май.

Солдатский неуют.