Чтение онлайн

…Она села посреди остывшего пожарища и стала перебирать руками прах своего жилища. Она знала свою долю, что ей пора умирать, но душа её не смирялась с этой долей, потому что если она умрёт, то где сохранится память о её детях и кто их сбережёт в своей любви, когда её сердце тоже перестанет дышать?

…Мария Васильевна отняла лицо от земли; ей послышалось, что её позвала дочь Наташа; она позвала её, не промолвив слова, будто произнесла что-то одним своим слабым вздохом. Мать огляделась вокруг, желая увидеть, откуда взывает к ней дочь, откуда прозвучал её кроткий голос – из тихого поля, из земляной глубины или с высоты неба, с той ясной звезды. Где она сейчас, её погибшая дочь?..»

Судя по записным книжкам, Платонов пишет «Взыскание погибших», находясь в частях Воронежского фронта, которые после освобождения родного города писателя приняли участие в переправе через Днепр (конец сентября 1943 года, время действия в рассказе также отмечено именинами погибшей дочери Наталии, 8 сентября) и в освобождении Киева (6 ноября). Именно в духовном видении умирающей матери возникает образ освобождённого Киева, образ потрясающей глубины и силы – имя Киева не менее важно для русской литературы, чем имя Москвы и Петербурга (в прижизненных изданиях этот образ сохранился только в публикации «Красной звезды», из других изданий рассказа, как прижизненных, так и посмертных, он был изъят):

«Из посада уходил в равнину Митрофаньевский тракт. По обочине тракта в прежнее время росли вётлы, теперь их война обглодала до самых пней, и скучна была сейчас безлюдная дорога, словно уже близко находился конец света и редко кто доходил сюда.

Но для сильных молодых глаз и в лунные ночи вдалеке можно было увидеть древние башни святого города Киева, матери всех городов русских. Он стоял на высоком берегу вечно стремящегося, поющего Днепра, – онемевший, с ослепшими очами, изнемогший в гробовом склепе врага, но чающий, как вся поникшая перед ним земля, воскрешения и жизни в победе, и поднявший свои башни в высоту звёзд, как завет бессмертия народа, в смерти врага ищущего своей силы и исцеления».

Так Платонов в видении матери соединил дорогу в Киев, по которой веками шли туда его русские крестьяне для укреплении веры, с дорогой Красной армии 1943 года.

Без этого знания матери о вечной правде «взыскания погибших» нам не понять и путь Платонова-писателя… Жесточайшая критика, обрушившаяся на его военные рассказы уже в 1943 году, не могла сломить писателя. Да и новой сама ситуация погромной критики для него не была. Читаем в рассказе «Афродита» – написан в 1943 году, впервые опубликован только в 1962-м:

«Много раз обстоятельства превращали Фомина в жертву, подводили на край гибели, но его дух уже не мог истощиться в безнадёжности или в унынии. Он жил, думал и работал, словно постоянно чувствуя большую руку, ведущую его нежно и жёстко вперёд – в судьбу героев. И та же рука, что вела его жёстко вперёд, та же большая рука согревала его, и тепло её проникало ему до сердца».

Это и есть язык великой духовной прозы Платонова. Прочитаем её в майские дни 2014 года.

Прим. редакции: военные рассказы цитируются по изданию: Платонов А. Смерти нет! – М.: Время, 2010; письма, записные книжки – по другим изданиям («Архив А.П. Платонова», «Записные книжки. Материалы к биографии»).

Теги: Андрей Платонов , Наталья Корниенко

Поэт Николай Майоров (20 мая 1919 - 8 февраля 1942) пришёл к читателям через двадцать лет после гибели, и стихи его стали бессмертными, необходимыми, прошли все испытания.

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете,  как миф,

О людях, что ушли, не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

А ведь они написаны не на фронте. В 1940-м друзья уходили на Финскую войну, а Майоров оставался в университете. Владимир Жуков – школьный товарищ – "На той войне незнаменитой" едва уцелел, вернулся с тяжёлым ранением. Вот тогда и напророчил Майоров свою фронтовую судьбу – вплоть до отчаянного «не долюбив».

Стихотворение называется «Мы» – как известная антиутопия Замятина, суровая по отношению к этому местоимению множественного числа. Но, оказывается, чтобы остаться в литературе, необязательно культивировать себялюбие. Можно сказать своё нетрафаретное слово, являясь частицей благородного «мы». Стоп! Мы ведь знаем, что в поэзии – особенно, когда приходят первые победы, – почти невозможно обойтись без эгоцентризма. И Майоров не был смиренником, не боялся, что погибнет непризнанным: «Не коснувшись опоздавшей славы, Для которой песни я пою...»

Лучших фронтовых поэтов ещё до войны тянуло к декларациям от имени поколения. Как будто чувствовали, что жизнь оборвётся на взлёте, что исчерпать себя они не успеют. Какими запомнят их «мальчики иных эпох»? Дойдёт ли рано оборванная весть?

Пройдут века,  и вам солгут портреты,

Где нашей жизни ход изображён[?]

Это студент Майоров торопится заглянуть в будущее. Было ли в этом предощущение трагедии, чувство обречённости? А вот здесь уж точно предвидение – и снова довоенное:

Я не знаю, у какой заставы

Вдруг умолкну  в завтрашнем бою...

Его отец – инвалид Первой мировой, плотник, неприкаянно скитался по России вместе с семьёй. А Николай поступил на истфак Московского университета – и тут же стал заметной личностью студенческой Москвы. Волевой, как лучшие комсомольцы 30-х годов, – и утончённый знаток литературы, без скидок на «трудное детство». Если Майоров в своей самой знаменитой строфе употребил слово «миф» – не сомневайтесь, об этом понятии он судил не на уровне элементарной энциклопедической статьи. Настоящее университетское образование – это не диплом. Тут главное – как у Ломоносова, «благородная упрямка». Друзья и учителя примечали в стихах Майорова ощущение истории.

Одно из лучших стихотворений истфаковской поры – о гибели лётчиков – классических героев предвоенного времени. Он собственными глазами видел останки самолёта и молодых погибших лётчиков:

Им не воздвигли  мраморной плиты.

На бугорке, где гроб  землёй накрыли,

Как ощущенье вечной высоты,

Пропеллер неисправный  положили.