Чтение онлайн

– Сейчас весь мир удивляется феномену китайского «экономического чуда». Как на его фоне развивается национальная культура?

– Да, действительно Китай за последние годы в экономике набрал очень высокие темпы развития. Но параллельно с этим он переживает глубокий культурный кризис, который развивается также активно. И этот процесс начался ещё со времён японской оккупации Китая, когда у наших художников не было элементарной возможности пользоваться красками и бумагой, а самое главное – изучать традиционное искусство, перенимать опыт предыдущего поколения напрямую. Затем последовал не менее сложный период, когда мы сами уничтожали свою собственную культуру – от «культурной революции» пострадало очень много художников, писателей, учёных и памятников нашей трёхтысячелетней культуры!.. Сегодня экономика стремительно и успешно завоёвывает пространство, но современные китайские художники оказываются неспособными догнать в творческом проявлении наших предков, которые в искусстве достигли непостижимых для нас высот. Получается, что наряду с экономическим ростом культура на наших глазах продолжает очень многое терять…

– Когда в России случилась перестройка, наши художники стали охотно перенимать западный тип культуры, отказываясь от того, что имели и умели на родной почве. Но китайская культура страдает не от чужеродного влияния, а потому, что художникам приходится поднимать искусство «с нуля»?

– Однажды я преподавал русским студентам, которые приехали в Китай на практику. Я задавал им вопросы о русской литературе, изобразительном искусстве, и оказалось, что они очень многого просто не знают и не помнят – ни художников, ни писателей! Они ничего не знают о классическом искусстве. Точно такая же ситуация сейчас и с китайской молодёжью. Поэтому чаще всего молодые китайские художники обращаются к западному искусству, а это – постмодернизм, который агрессивно, нигилистически относится к мировой культуре. У постмодернистов позиция антикультурная. А культура – это дух искусства, это одна из наивысших точек человеческого развития!

– Но в последние годы во всём мире наблюдается упадок и самого постмодернизма. Как вы думаете, что последует за ним?

– Считаю, что побороть наследие постмодернизма способно только традиционное и национальное искусство, к которому всем нам, в каждой стране, необходимо вновь обратиться. С другой стороны, нужно сделать так, чтобы традиционное искусство впитало в себя атмосферу современности. Это важно для того, чтобы молодые люди понимали тот язык символов, на котором говорили наши предки, и не забывали его, передавая следующим поколениям. В течение трёх десятилетий я как раз стараюсь сделать традиционное искусство ближе современным людям, но думаю, что ещё не достиг здесь совершенства. Можно и дальше двигаться в этом направлении, чтобы приблизить национальные традиции не только к настоящему, но и к будущему.

– И какой же предстанет наша современность будущим поколениям?

– Нужно направить свой взгляд в будущее. Если стоять на месте и только заимствовать традиционные вещи, то очень скоро наступит пустота, которую невозможно будет передать в наследство. Почему мы так мало знаем о вавилонской культуре? Потому что она исчезла, не оставив будущим временам того, что могло бы перениматься потомками снова и снова. Нужно, как я полагаю, не только питаться старыми традициями, но и создавать традиции новые.

–Почему в вашем творчестве вы не обращаетесь к теме войны?

– К 50-летию с начала японской оккупации я нарисовал серию картин, изображающих мемориальные стелы с многочисленными надписями имён погибших героев. Хотя я не отразил какой-либо конкретный исторический эпизод войны, но через мотив стел хотел обратиться к этой трудной для меня теме. В искусстве я обращаюсь к военным событиям косвенно, например, через пейзажи. Ведь патриотический дух можно передать через изображение родных просторов – рек и гор, полей и равнин… Моими пейзажами я стараюсь донести до зрителя то искреннее чувство патриотизма, что родину нужно защищать от любого вторжения, от любого врага. Так, косвенно, через искусство можно говорить с человеком о самом главном.

– Но почему косвенно? Вы же не только свидетель, но и участник тех трагических событий…

– Дело в том, что изобразительное искусство – это особый вид творчества, воздействие которого на зрителя не смогут заменить ни игровой кинематограф, ни документальное кино, ни фотография. Рассказывать о войне напрямую – такую задачу, на мой взгляд, следует отдать кинематографистам, операторам, фотографам. В живописи же у художника есть намного больше пространства для того, чтобы создавать образы и предоставлять зрителю удивительную возможность быть соавтором, то есть додумывать, досоздавать изображение, используя собственное воображение. А с задачами по реалистичному и правдивому переносу жизни в искусство успешно справляются кинематографисты и фотографы. Оставим же эту работу для них, а сами будем заниматься своей работой!

– Вы являетесь почётным председателем Общества литературы и искусства провинции Хубэй. На открытии вашей выставки вы говорили о взаимодействии двух наших культур. Не могу не спросить: знакомы ли вы с русской литературой?

– Конечно. Я читал романы Толстого – «Война и мир», «Воскресение», «Анна Каренина», знаком с произведениями Пушкина, Чехова, романом Шолохова «Тихий Дон»… Всю литературу, которая раньше поступала из Советского Союза и переводилась на китайский язык, я старался не пропускать. Живопись и литература, разумеется, два совершенно разных вида искусства. Тем не менее могу сказать, что, например, способность Толстого описывать на страницах его великой эпопеи огромное количество событий и столько самых разных людей, дать каждому из них определённое лицо и характер, создать психологический портрет каждого человека – такое удивительное умение оказало на меня очень большое впечатление.

– Вы открывали свою выставку в Москве в период празднования Дня города. Какое впечатление произвела на вас столица России?

– Образ Москвы был с нами уже очень давно, начиная с 1950-х годов. Представители правительства, специалисты разных профессий и художники – все приезжали в СССР учиться или работать. Нам в те годы очень близок был русский народ, и до сих пор все мы наизусть знаем и с удовольствием поём песню «Подмосковные вечера». Я впервые приехал сюда в 1999 году. Мне показалось, что тогда Россия переживала очень трудные времена: нас пригласили в ресторан, и я понял, что у моих коллег было очень сложное финансовое положение. Во времена холодной войны для китайцев образ России несколько испортился, но благодаря президенту Владимиру Путину и председателю Си Цзиньпину сейчас российско-китайские отношения всё больше укрепляются. Я этому очень рад и думаю, что в будущем уже ничто не разрушит нашу дружбу. Даже по поводу введения западных санкций мы твёрдо стоим на позиции России. Я искренне надеюсь, что Россия и Украина всё-таки восстановят добрые отношения, и всё вернётся на круги своя. Я же вам уже говорил, что я оптимист!

Беседовала Арина АБРОСИМОВА

Теги: искусство , скульптура , живопись

В Москве завершился Шестой Большой фестиваль РНО

Как всегда, разнообразная программа, избранные голоса, приглашённые украсить оперы Россини и Римского-Корсакова в концертной постановке, запоминающиеся солисты и дирижёры, и прежде всего вдохновитель художественных замыслов коллектива, его руководитель и главный дирижёр народный артист России Михаил Плетнёв. Теперь, когда фестиваль позади, можно сказать: это был прекрасный подарок слушателям в начале нового музыкального сезона. Особо впечатлили два выступления коллектива - самое первое в зале Чайковского: исполнялись концерт Моцарта для фортепиано с оркестром № 8 и сочинения Роберта Шумана (увертюра к опере "Геновева" и симфония № 1 «Весенняя») и Верди-гала в завершение фестиваля с участием замечательной певицы Людмилы Монастырской.

Не частые, к сожалению, теперь появления Михаила Плетнёва за роялем – событие. Ради справедливости надо заметить, что так было всегда, ещё со студенческих его времён. Моцарт у него какой-то хрустальный, прозрачный, простодушный и трогательный. Когда-то народный артист СССР Иван Семёнович Козловский, большой поклонник Плетнёва, втолковывал мне, в чём, на его взгляд, особенность и главная привлекательность плетнёвского стиля, «нутро» его музыки. Вёл к роялю и напевал народные песни, знакомые с детства, те, что пели в родной Марьяновке. А потом строго спрашивал: ты всё понял? Он имел в виду характерное для народных переживаний состояние печали. Хорошее слово, мягкое, сострадательное. Так вот, по убеждению Ивана Семёновича Козловского, Плетнёв не просто понимает, что это такое, но и умеет нам всем объяснить. Точное наблюдение. В который уже раз чувствую это, слушая его Моцарта. В зале не вежливая тишина, как обычно, а тишина откровения, постижения истины, каких-то важных смыслов. Он никогда не стремился к нарочитым эффектам, не потакал обывательским представлениям о фортепиано, а всегда находил в сочинениях именно те такты, ради которых оно и было написано, поражая, восхищая слушателей, возвращая их к подлинным чувствам, «очеловечивая» нынешнюю жизнь каждого.

На бис пианист играл Фантазию до минор Моцарта. Редко исполняемое произведение. Мне показалось, что выбрано оно неслучайно. Что-то роднило пианиста с этими звуками. Такое поэтичное, вдохновенное размышление. Как хорош был при этом Михаил Плетнёв!

Когда-то в беседе он заметил, что ему не хватает возможностей рояля. Я вспомнил об этом во время исполнения симфонии Шумана. Композитор, кстати, высказал однажды ту же мысль: «Иной раз я хотел бы сломать фортепиано, оно слишком узко для моих мыслей». Плетнёв, слава Богу, ничего ломать не стал, а создал прекрасный оркестр. И при исполнении шумановского сочинения он звучал как единый мощный инструмент. Пианист своего добился. Полное взаимопонимание. Вдохновлённый бетховенскими симфониями, Шуберт, любитель хорошей поэзии, написал своё сочинение (первый симфонический опыт) под впечатлением поэтических строк. И Российский национальный оркестр, его дирижёр учли это обстоятельство – симфония выдалась жизнерадостной и весенней. Как и хотелось автору.