Чтение онлайн

О том, как возникла идея переиздания книги в её первозданном виде, рассказал председатель Избирательной комиссии Московской области Ирек Вильданов: «Оказавшись благодаря счастливой случайности в хранилище библиотеки и увидев эту замечательную книгу, я просто «заболел» идеей её переиздания».

Учёные, краеведы, специалисты в области избирательного права, председатели избирательных комиссий субъектов Российской Федерации познакомились с биографией автора издания – потомственного почётного гражданина города Москвы, на протяжении нескольких десятилетий являвшегося непосредственным участником и свидетелем многих исторических событий, действий и решений Думы. На презентации также были представлены составленные Н.П. Вишняковым яркие, образные и живые литературные портреты гласных Думы.

Ирек Вильданов выразил надежду на то, что эта «книга о прошлом» будет интересна не только историкам, но и широкому кругу неравнодушных читателей, и передал в дар Московской областной государственной научной библиотеке им. Н.К. Крупской 80 экземпляров репринтного издания.

Подготовила Анна НЕФЁДОВА

Теги: культура , искусство

По условиям родительского договора после мирного их развода субботний вечер и воскресенье я проводила у мамы, жившей со своей мачехой Анной Васильевной в Замоскворечье, на Озерковской набережной.

Мамин отец, разведясь, долго не женился. Наконец, в сорок пятом году во время командировки в Новосибирск дед был взят в плен сибирской казачкой Анной. Своё поражение он превратил в победу и увёз красавицу в Москву. Чем не ещё одна история про Золушку? Состоятельный, преуспевающий адвокат-принц предлагает скромной, трудолюбивой, очень привлекательной женщине новую жизнь, конечно же счастливую. В дополнение к мужу, к машине "Победа", котиковой шубе, шестнадцатиметровой комнате с коврами, ореховой мебелью и китайскими вазами Анна получила семнадцатилетнюю падчерицу с непростым характером. К счастью, девушка вскоре вышла замуж и родила девочку, прибавив мачехе забот по уходу за младенцем. Говорили, что дед меня обожал. Стоя у корзины с новорождённой, он весьма бестактно заявлял жене и дочери: «Вот женщина моей мечты и жизни». Разглядывая фото ушастого, носастого, тощего и лысого ребёночка, я усомнилась в дедушкином здравом уме. Вот уж поистине любовь зла. Хотя, судя по тем же фотографиям, к двум годам я явно похорошела. Нос уменьшился, голова покрылась кудряшками, прикрывшими уши, на лице появилось несерьёзное, довольное жизнью выражение. А тощее тельце прикрылось розовым платьицем, собственноручно связанным Анной Васильевной.

Недолгое время я провела с родителями на Кавказе, где папа после окончания Военного института иностранных языков сторожил советско-турецкую границу в горном селе Ахалкалаки. Об этом периоде жизни в моей памяти осталось два эпизода.

Первый, когда мама ушла за водой (её привозили раз в день в цистерне), оставив меня одну сидящей на новом красивом стёганом одеяле с коробком спичек в руках. Пытливый детский ум подсказал правильное предназначение сего предмета. Спичка вспыхнула, я испугалась, бросила её в одеяло и надёжно спряталась под ним же. Мама вернулась с водой в комнату, полную дыма, извлекла меня из ватного убежища и выпорола тонким ремешком от своего платья выходного дня. Обида несправедливого наказания осталась у меня навсегда, как и дырка в одеяле. До сих пор считаю, что порки заслуживала мама, а не я. Впрочем, кое-какой результат был. Лет до шести я избегала общения со спичками и не подвергала имущество испытанию огнём.

Второе воспоминание связано с едой. Часто на завтрак мама кормила меня странным блюдом - этакой тюрей из белого хлеба, сырого яйца и красной икры. Наконец, я покрылась чешущимися красными пятнами, и опасная смесь ушла из моего рациона.

Когда папа демобилизовался, мы вернулись в Москву. Меня поделили, а каждый из родителей занялся благоустройством личной жизни. Они были так заняты, что на меня времени им не хватало, впрочем, я нисколько от этого не страдала.

Субботний вечер мы коротали вдвоём с Анной Васильевной, которую я называла и считала своей бабушкой. Начинали мы с банного часа. В Серебряном переулке из удобств на 25 человек был один кран с холодной водой, один сортир и две газовые плиты. В трёхкомнатной коммуналке на Озерковской газовая колонка позволяла всем желающим принимать горячую ванну, для чего её надо было сначала отмыть. Теперь я думаю, что Анна Васильевна была одновременно и Золушкой, и доброй феей. Запущенное эмалированное корыто она превращала в сверкающую белизной ванну, а бесцветную в ней воду – в благоухающий хвоей зелёно-жёлтый эликсир здоровья. Через двадцать минут я становилась розовощёкой похорошевшей девочкой с запахом новогодней ёлки. Завернувшись в огромную махровую простыню с зелёными хризантемами, я отправлялась в комнату на тахту, покрытую спускающимся со стены огромным ковром и заваленную разнокалиберными подушками в красивых наволочках, сшитых, вышитых и украшенных волшебницей Анной. Тахта служила не только постелью, но и прекрасной игровой и спортивной площадкой. Здесь можно было кувыркаться, делать мостик и берёзку, строить из подушек дома и дворцы, в которых прекрасно жилось и мне, и моим игрушкам.

Анна Васильевна баловала меня как могла и насколько позволяли её скромные финансовые возможности. Из старых маминых платьев мне шились новые наряды. Моя повседневная одежда за субботнюю ночь отстирывалась и отглаживалась до перворождённого состояния. По воскресеньям и праздникам выпекались различные сдобные вкусности – крендельки с корицей, сухарики с орехами, ватрушки, сметанные шанежки (шаньги – сорт ватрушки или лепёшки), пирожки с самой разнообразной начинкой (с капустой, мясом, рыбой, картошкой, рисом, грибами), а по особо торжественным случаям творился торт из ореховых коржей с кофейно-масленым кремом и маком, оторваться от которого не было сил.

Обмазывая сдобу взбитым яичным желтком для пущей её аппетитности и сажая противень в духовку, Анна Васильевна говорила стишок: «Сегодня праздник воскресенье, нам лепёшек испекут. И помажут, и покажут, а покушать не дадут». Мне давали, и даже очень. Особенно я любила ватрушки с клюквой. Не торопясь, по кругу я обгрызала румяное тесто, оставляя кисленькую вкусненькую серединку на финальный укус.

Клюкву покупали на Зацепском рынке, располагавшемся на примыкающей к Павелецкому вокзалу площади. Мы с Анной Васильевной частенько на него хаживали. Мне вспоминаются зимние посещения с бесконечными рядами бочек и вёдер с соленьями, а при них укутанные в тёплые платки, ватники и валенки весёлые тётеньки в белых нарукавниках и фартуках. Краснощёкие деревенские жительницы наперебой предлагали нам попробовать квашенную десятью способами капусту, мочёные антоновские яблоки, солёные огурцы, помидоры и всевозможные грибы – царские белые грузди, крепыши-боровички, рыжики, опята, маслята[?] Тут же висели длинные нити сухих белых, а поодаль жили яркие лотки с клюквой, гроздьями мороженой рябины и калины. В мясные ряды заходили редко, а молоко, творог и сметану носили по домам – близость к Павелецкому вокзалу приносила окружающим продуктовые удобства.

К рынку примыкал рыбный магазин, в витрине-аквариуме которого плавали осетры, стерлядки, а на дне шевелил усами огромный сом или налим. В те далёкие времена ни осетрина горячего копчения, ни сёмга холодного, ни чёрная и ни красная икра, ни тем более змееобразные угри и миноги меня не трогали. Я спокойно разглядывала деликатесы, пока Анна Васильевна покупала навагу для жарки, сига для начинки будущего расстегая и жирную атлантическую сельдь для полноты жизни. Некрупная, недорогая и малокостная навага, слегка обваленная в муке с солью, зажаренная на растительном масле, сбрызнутая лимонным соком, была очень хороша на мой детский вкус. Я до сих пор храню ей верность, изменяя разве что с новомодной голубой или чёрной треской. Сельдь обязательно вымачивалась в молоке, освобождалась от кожи, хребта, мельчайших тонюсеньких косточек, разделялась на две части, нарезалась небольшими кусочками, с трудом втискивалась в селёдочницу, украшалась кольцами репчатого лука и поливалась ароматным подсолнечным маслом. Селёдку всегда сопровождали графинчик водки, настоянной на сухих лимонных корочках, и винегрет. Реже подавалась варёная картошка, при приготовлении которой Анна Васильевна непременно добавляла лавровый листочек и горошки чёрного перца, а иногда семечки сухого тмина.

У каждой хозяйки свой потомок винегрета-родоначальника. История этого блюда связана с одним из первых французских поваров, работавших в России в конце XVIII века. Он привёз из Франции vinaigre (по-русски – уксус) и однажды полил им кусочки варёной свёклы. Гостям понравилось, и они взяли рецепт на вооружение. Постепенно блюдо обогащалось другими ингредиентами – варёными картошкой, моркошкой, солёными огурцами, квашеной капустой и в конце концов превратилось в этакий зимний салат с французским именем «винегрет».

В свой винегрет Анна Васильевна добавляла некрупную красную фасоль, естественно не сырую. Сначала фасоль замачивалась на несколько часов, а потом варилась около часа с луковицей и воткнутыми в неё двумя гвоздичинами. Иногда наравне с огурцами в ход шли маринованные грибы и пёрышки зелёного лука из собственной приоконной оранжереи, где в баночках из-под майонеза проросшие луковицы радовали глаз нежно-зелёными побегами новой жизни. Винегрет заправлялся классическим соусом – смесью горчицы с растительным маслом и уксусом.

Винегрет и сегодня мой частый гость. В моём варианте с традиционным составом встречается мякоть свежего авокадо, мелкопорубленная зелень, маринованные патиссоны. А вот горчичной заправке я предпочитаю майонез или растительное масло.

Из купленной на рынке клюквы Анна Васильевна варила кисель, иногда очень густой, дрожащий, как желе, или, наоборот, совсем жиденький. Первый елся с молоком, а вторым поливалась манная каша. Каша, как и всё, что готовила Анна Васильевна, была наивкуснейшей. В неё добавлялась ваниль; она долго взбивалась, чтобы при охлаждении не образовалось противной плёнки, а затем разливалась по чашкам, застывала в них и, как детский песочный куличик, вытряхивалась на блюдце, превращаясь в белый остров среди клюквенного океана.