Чтение онлайн

Воспоминание о второй любимой каше – рисовой – и сегодня вызывает у меня непроизвольное слюноотделение. Анна Васильевна отмеряла нужное количество риса, мы тщательно его перебирали и ещё тщательней мыли. Помещённый в широкую алюминиевую посуду с небольшим количеством холодной воды, рис закипал на газовой конфорке, солился, сахарился, изюмился, заливался кипящим настоящим деревенским молоком и отправлялся в духовку на длительное томление. Через несколько часов (2,5–3) утомлённая каша приобретала золотисто-коричневатые тона и привкус топлёного молока. Она резалась ножом или ковырялась ложкой, умасливалась и таяла во рту.

Живи Ханс Кристиан Андерсен в московской коммунальной квартире, он никогда бы не придумал волшебный горшочек с бубенчиками, вызванивавшими старинную песенку про милого Августина и рассказывавшего, кто какое кушанье готовит. А всё потому, что и так, без горшочка, все друг про друга всё знали и плотно прикрывали двери комнат, пытаясь хоть как-то защитить свою частную жизнь. Но кто что ест, спрятать было невозможно.

Меньше всех на Озерковской пользовалась кухней бездетная супружеская пара из средней комнаты. Он работал персональным водителем, возил, кажется, какого-то министра, а может быть, его зама и каждую субботу возвращался домой с внушительным пакетом. Наверное, ему полагался паёк, или он закупал продукты в министерском буфете. Зато обитатели третьей комнаты редко покидали места общего пользования. Их было много: посменно работавшая на заводе мама, её последний муж, он же отец младшей дочери, ещё две девочки постарше и испуганная деревенская старуха – бабушка трёх внучек. Они были стеснены и квадратными метрами, и денежными средствами. Но у них был телевизор, которого ни у Анны Васильевны, ни в Серебряном переулке не водилось. Иногда меня к нему допускали. Именно перед его маленьким уродливым экранчиком в душной, пропахшей неизбывными щами комнате случилось чудо. Я увидела Одри Хепбёрн в роли Наташи Ростовой. На всю жизнь Одри стала для меня воплощением изысканности, благородства, естественности, изящества и безупречного вкуса. С тех пор я точно знаю, какой должна быть настоящая принцесса. Про неё много написано, но лучше всех сказал режиссёр Билли Уайлдер: «После длинной череды официанток наконец появилась настоящая леди». Совершенно с ним согласна и продолжаю смотреть его фильмы с её участием. Я купила книгу «Стиль Одри Хепбёрн», пару обуви от Сальваторе Феррагамо и на распродаже кофточку от Живанши. Теперь жду: может быть, во мне проклюнется что-нибудь от любимой актрисы?

Зрелищ многочисленному семейству хватало – телевизор, игра в лото и подкидного дурака, хуже было с хлебом. Собственно, он и составлял основу семейного рациона. Старших девочек часто посылали в магазин за продуктами, я ходила с ними за компанию, а заодно покупала необходимое Анне Васильевне. Проходными дворами мы с Озерковской набережной попадали на Татарскую улицу, в конце которой была булочная, в начале, ближе к Садовому кольцу, овощной магазин, а аккурат посередине, в новом жилом доме, поселился гастроном.

Сначала мы покупали хлеб, потому что от него можно было отщипывать по кусочку и тем самым поддерживать убывающие силы на протяжении всего похода. Девочки брали огромную буханку серого хлеба за 28 копеек и два кирпича чёрного ржаного по 12 копеек, а я – нарезной батон за 13 и половинку обдирного за 16. Далее наш путь лежал мимо Дома пионеров в гастроном. Сколько же там было соблазнов! Главный из них – молочный коктейль с клубничным сиропом. Мы мужественно избегали даже смотреть на прилавок «соки–воды–мороженое», следуя в бакалею за крупами, солью или сахаром.

Наискосок от гастронома долгое время жил ларёк с субпродуктами, в нём соседи закупались говяжьими костями под названием «суповой набор». Кости эти, явно много пережившие, потом долго кипели, изображая бульон с весьма специфическим запахом, к которому прибавлялся не менее сильный капустный дух. К щам они варили гречневую кашу. Но блюдом номер один являлась варёная картошка, мешок с которой хранился под железной супружеской кроватью. Приходя из школы, девочки пили жиденький чаёк с толстыми ломтями серого хлеба, иногда намазанного маргарином. Самым большим деликатесом в семье была дешёвая ливерная колбаса. Её я тоже любила, особенно яичную. Заменяя паштет, она чудесно намазывалась на любой хлеб, как чёрный, так и белый.

Долгое время слово «субпродукты» оставалось для меня загадкой, а потом оно и вовсе исчезло из жизни магазинов вместе с коровьим выменем, сердцем, почками, рубцом и мозгами, осталась одна печёнка. Анна Васильевна прекрасно готовила всё на свете, вымя и мозги не были исключением. Вымя сначала вымачивалось, потом долго варилось. Внешне оно походило на кусок пемзы – такое же пористо-дырчато-ноздрястое, только не грязного серого цвета, а коричневато-желтовато-розоватого – и с горчичкой замечательно съедобное. С мозгами приходилось повозиться. После 40 минут холодной ванны они очищались от плёнки и опять погружались в холодную воду кастрюли с добавлением уксуса, соли, лаврушки, перечных горошков и на медленном огне побулькивали около получаса. Далее обсушенные мозги резались по настроению хозяйки, солились, перчились, обваливались в муке или кляре и со всех сторон обжаривались в масле на горячей сковороде. После чего, исполненные нежности и политые лимонным соком, отправлялись в рот с аппетитом и зелёным горошком.

Иногда после помывки и ужина мы с Анной Васильевной сражались в морской бой, шашки или разыгрывали несколько партий в подкидного дурака. Проигрывать я не любила, обижалась, плакала и замыкалась в кресле у окна с иллюстрированными сказками Андерсена. И тогда случалось волшебство. Вдруг раздавались постукивания. Анна Васильевна обращалась к комнатному пространству: «Интересно, кто там стучится? Надо бы посмотреть». Любопытство брало верх над обидой, я шла к двери, осторожно её приоткрывала, остерегаясь темноты коридора.

– Там никого нет.

– Посмотри внимательней!

– Я ничего не вижу.

– Проверь сундук.

Я настежь распахивала дверь, и тогда на старом сундуке обнаруживалась дедушкина фетровая шляпа, а под ней сидел маленький смешной чёртик с рожками в цыганской красной свитке и держал в лапках что-нибудь вкусненькое – яблочко, мандарин, конфетку… Настроение немедленно исправлялось, мир восстанавливался, сюрприз исчезал в животе, а вот куда девался чёртик, до сих пор не знаю.

Наконец мы укладывались спать. Я всегда просила рассказать мне какую-нибудь историю или сказку. Часто Анна Васильевна вспоминала детство. Она родилась в Сибири на дальнем хуторе под городом Троицком. Из 16 детей пятеро умерло в раннем возрасте. Аннушка была самой младшей. Жили бедно, но не голодали. Малышня спала на печке. Ночью по нужде выскакивали босиком во двор. Зимой снег обжигал ноги. Может быть, поэтому у Анны Васильевны всю жизнь болели суставы, мучил артрит.

Из домотканого полотна мать шила длинные рубашки, в которых ходили и мальчики, и девочки. Малыши нижнего белья не носили. Отец мастерил обувь, тачал сапоги и валял валенки. Старшие дети с четырнадцати лет нанимались в батраки на соседние хутора или уходили на заработки в город. Летом лес кормил детишек витаминами: собирали и ели коренья, ягоды, травки. На зиму сушили дикую малину, чернику, землянику и их листья, заваривая зимой вместо чая. Толчёные сухие ягоды черёмухи служили начинкой для ватрушек и постных пирогов. Варенья не варили из-за дороговизны сахара, он был самым большим лакомством. Кусочки сахарной головы доставались детям лишь на Пасху и Рождество. Без солёных и сушёных грибов, без квашеной капусты, без картошки жизнь не мыслилась. Бочки с грибами и капустой стояли в холодных сенях, а в тёплых – мешки с картошкой.

В начале зимы с наступлением крепких морозов вся семья садилась лепить пельмени. Их замораживали естественным путём на сибирском холоде и делали в сугробе импровизированный холодильник, откуда пельмени извлекались по мере надобности на протяжении всех зимних месяцев.

Пельмени были коронным блюдом Анны Васильевны. Размером с ноготь большого пальца они впятером помещались в столовую ложку и, обжигая полость рта горячим бульоном и чёрным молотым перцем, проскальзывали в желудок, не успевая толком пережёвываться. Сметана отчаянно кричала им вслед: «Вы про меня забыли!» Пельмени – дело затратное (только мяса три разных сорта!) и хлопотное, а при тогдашнем отсутствии морозилки ещё и зависящее от метеорологических условий. Именно поэтому они появлялись на свет и исчезали в январе, приуроченные к дню рождения деда, когда к Анне Васильевне приезжали два его брата выпить, поесть и помянуть.

В своё время дед перетянул младших братьев в столицу, и втроём они как нельзя лучше иллюстрировали слова интернационала «кто был ничем, тот станет всем». Из нищих провинциалов они превратились в ценные кадры советской интеллигенции. Дед выбрал карьеру адвоката. Средний брат стал профессором и доктором технических наук, занимаясь проблемой очистки вод. А младший доказал всему археологическому миру, что справедливо является членкором большой Академии наук СССР, ибо нарыл в старой Рязани огромный клад, о чём и написал книгу.