Чтение онлайн

Какие-то предметы исчезали в житейской круговерти, но напоминают о себе фантомной болью: «В моей жизни есть вещи и предметы, неудалимые из памяти, даже если в реальности они давно уже исчезли» – это начало главки о японских вазах, которые привёз когда-то из японской командировки дед автора, член ВЦИК, осуждённый в роковом тридцать седьмом и погибший в лагере. О чём это, неужели о вещах? Или о самых главных «вещах» в жизни каждого? Не по утраченным семейным реликвиям слышна тоска, когда речь заходит о шинели отца: «Я до сих пор помню запах этой шинели – может быть, это запах отца: табак и спиртное? – и мог бы эту шинель отыскать по запаху» . Отец Есина арестован в войну, в 43-м году. «Стол был дубовый, прочный, как мост. Когда в день рождения тёти Вали собирались гости, в середине стола красовалось огромное блюдо с заливным судаком, а хлеб резали в специальные фарфоровые вазы», – Есин описывает всего лишь мебель, но каким эсхатологическим смыслом наполняется вдруг история старого стола: «На этом столе – вот опять о грустном – стоял гроб, когда умерла от диабета тётя Валя, затем стоял гроб Фёдора Кузьмича, затем стоял на этом столе и гроб с телом моей матери».

«Меньше всего мне хотелось бы сейчас писать разветвлённую историю одной семьи, но всё настолько заплетено, что разрезать и разделить на дольки возможности почти нет», – говорит автор. Поэтому ожидать какой-либо хронологической последовательности не стоит: в книге много повторов, уточнений, порой возникает путаница – кто кому кем приходится – сонм родственников расширяется, каждый предмет, попадающий под руку писателю, нуждается в отдельной новелле, населяемой уже знакомыми читателю героями, или же в повествовании появляются новые лица – соседи, приятели, дяди, тёти, племянники, родня жены – невыдуманное переплетение судеб делает книгу Есина настоящей семейной сагой. «Я ведь пишу не только опись вещей, но ещё и истории, которые, по моей мысли, должны сплестись в документальный роман. Повторяюсь: кому нынче нужны легкомысленные вымыслы».

Несмотря на трагические страницы, мы видим перед собой историю жизни человека, который сделал себя сам, self-made man. Сын и внук репрессированных, ребёнок войны, выросший в коммуналках, получил достойное образование, работал в лучших газетах страны, сделал блестящую журналистскую карьеру, состоялся как писатель, четырнадцать лет был ректором Литературного института, руководит семинаром прозы. В книге нет жалоб на «кровавый режим», сетований на цензуру, нет сенсационных баек про коллег, самооправданий и запоздалого сведения счётов – зубовный скрежет, характерный для иных мемуаристов, отсутствует. «Поругивали, конечно, начальников, иногда советскую власть, очереди в магазинах, хотелось чаще ездить за рубеж, – признаётся автор, – но и здесь тоже было ворчание, а никак не злопыхательство, не было никаких перепечаток на папиросной бумаге – жили и работали, работали и были счастливы».

А вот отношения с действительностью у Есина особые. Ему как писателю всегда было присуще сильное социальное чутьё. Описывая свою коллекцию фарфоровых фигурок-персонажей «Мёртвых душ» Гоголя, он в сатирическом азарте проводит параллели между ними и политическими деятелями наших дней. «Городничий мне всегда напоминал Ельцина, Чичиков – незабвенного Горбачёва[?]», «…а Плюшкин – это Кудрин, всё копивший про запас в американских банках, да и научный руководитель Высшей школы экономики мне тоже кого-то напоминает», «Если Манилов, то это, конечно, самый популярный российский политик, заманивающий всех в свои либерально-демократические дали…», «Лицом он немножко похож на боксёра-депутата Валуева», – говорит писатель о статуэтке Собакевича.

Книга Сергея Есина – пристальный взгляд на былое и на себя, признание в любви ушедшим близким, это обстоятельный рассказ человека, которому незачем спешить и что-то доказывать.

Теги: Сергей Есин , Опись имущества одинокого человека

Дмитрий Артис. Детский возраст: Стихотворения.
– Одесса: издательство "КП ОГТ", 2014. – 174 с. – 300 экз.

Одесса с некоторых пор ассоциируется у российского читателя с двумя вещами – сожжением людей в Доме проф­союзов и антирусскими призывами местного графомана Бориса Херсонского. А ведь это не просто красивый, но и богатый литературными традициями город, подаривший русской словесности десятки выдающихся поэтов и прозаиков. Было бы крайне досадно терять эту связь между Одессой и Россией. И стоит только приветствовать одесское издание книги избранных стихов поэта из России Дмитрия Артиса.

В этот сборник вошли как старые, так и совсем новые стихи поэта, написанные буквально перед выходом книги. Отметим также, что некоторые из этих стихотворений впервые увидели свет на страницах «ЛГ». У автора свой собственный голос, стиль, его трудно спутать с другими поэтами, достаточно чуть вчитаться в тексты, чтобы услышать особое звучание, часто возникающее из обыденности, из мимолётного настроения:

Ни предрассветных ожиданий,

ни оголтелых вечеров.

Который год как между нами

не происходит ничего.

Артис тщательно отделывает свои стихи и в этом может дать фору признанным мастерам-стилистам. Оставим литературоведам будущего разбираться – насколько это оправданно, но не пройдём мимо замечательного умения автора находить свежие рифмы и созвучия, отчего тексты его воспринимаются лиричнее и, вероятно, глубже:

Первое увлечение женщиной

помню, будто случилось оно недавно:

тяжелее отцовской затрещины

било по темечку, виски сдавливало.

Лирический герой автора – потерянный в мире человек, который, похоже, не стремится «найти себя», давно уже махнув на всё рукой...

Кто-то однажды заметил, что поэтика Артиса восходит к Есенину и Северянину. Отчасти это так, но лишь отчасти. При желании в этих стихах можно обнаружить и блоковскую «туманность», и брюсовскую педантичность, и бальмонтовскую напевность. Но автор, повторимся, состоявшийся поэт со своим голосом. А кто и когда на него повлиял – дело десятое.

Ксения КОЛОКОЛЬЦЕВА

Теги: Дмитрий Артис , Детский возраст

ПРОЗА

Элис Манро. Беглянка: Рассказы / Пер. с английского Е. Петровой.
– СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014. – 352. – 10 000 экз.

На русском языке вышла ещё одна книга рассказов Элис Манро, нобелевского лауреата 2013 года. Манро сравнивают с Чеховым, и неспроста. Она в самом деле мастер рассказа, и действительно между русским классиком XIX века и современной канадской писательницей много общего: неторопливость повествования, острое внимание к деталям и подробностям, а главное – атмосфера густого трагизма с непонятно откуда пробивающимся застрочным светом. Книгу Манро предваряют несколько страниц различных, в целом – комплиментарных отзывов, от пытающихся дать аналитичную оценку: "Рассказы остроумные, великолепные и трагичные. Подобно погоде, они окутывают читателя ещё много часов спустя после прочтения" «Houston Chronikle» до простодушно восторженных: «Мурашки по коже! Это просто незабываемо!» «The New York Observer». Если внимательно прочесть «Беглянку», это не покажется преувеличением.

ПОЭЗИЯ

Павел Косяков. Вероломство жизни. – М.: У Никитских ворот, 2014. – 104 с. – 500 экз.

Павел Косяков из тех поэтов, кто хронически не переносит несерьёзного отношения к жанру. Книга «Вероломство жизни» – это плод многолетней поэтической работы, этап одинокого и сосредоточенного пути. Для Косякова поэзия – это занятие, достойное настоящих мужчин. Из текстов видно, что он не только пытается пропустить через себя весь русский позитивный поэтический опыт, но и окрасить каждое слово своей неповторимой интонацией.

Пуста поэзии река.

Чем я могу её заполнить?

Пустить по руслу облака

И это плаванье запомнить.

Можно назвать Косякова очень внимательным литературным путешественником. Для него каждый стих – это как новое место для путника. Аж дух захватывает оттого, как интересно и заманчиво изучать мир, всё стоит отложить, чтобы сплести фрагмент этого мира из слов. Поступь Павла Косякова в русской поэзии чеканна и основательна, и хорошо бы она привела её обладателя к тем вершинам, после которых уже не нужно тянуть себя в гору.