Чтение онлайн

Рейхсканцелярия дышит гранитом,

Веддинг полощет багровые флаги,

Тот, кто остался навеки убитым,

Не пожалел ни свинца, ни отваги.

Будет ещё им пора Сталинграда,

Будет ещё им паденье Берлина,

Вдоволь хлебнут они стали и ада,

Глотку забьёт им холодная глина.

Скоро-нескоро под тяжким прикладом

Ты ещё, гадина, бездну нашаришь,

Мы тебя выищем в доме проклятом,

Правое знамя над нами, товарищ!

* * *

Я – жидовская морда,

я – советский еврей,

заявляю вам твёрдо

пред Отчизною всей,

я родился в имперском

городочке Петра,

где калёным напёрстком

душу выжгла беда,

на Неве и на Каме,

на Днепре и на Пре

я махал кулаками,

я рыдал во дворе,

у опушек и просек

я вам душу открыл,

поматросил и бросил,

отошёл, закурил.

В октябре и в апреле,

Вдалеке и вблизи,

Взор открыт на пределе

Милосердной земли.

Сяду в поезд почтовый

в Риге, Минске, Баку,

и удачу подковой

разогну на бегу.

Чай несёт проводница,

сонно стонет сосед…

С кем ещё породниться

мне на старости лет.

Через чахлый осинник,

ничего не тая,

набегает Россия –

всё, что есть у меня.

СТАЯ

Толпа всегда терзает гения –

во временах и в волчьей стае,

и ожидает лишь мгновения,

подшёрстком злобы обрастая.

Любые поощряет странности,

все разновидности бутылок,

но не прощает всею стадностью,

что он не строится в затылок.

Влачит его к столбу позорному,

ловя на всякой неудаче,

но ведь он мерзок-то по-своему,

и некрасив порой иначе.

Затаиваясь за завалами,

принюхиваясь к обстановке,

со всеми старыми и малыми,

чуть что – погладит по головке.

И той же лапой волосатою

его придушит и завоет,

и перед тем, как ставить статую,

в своей тайге его зароет.

Что делать? Так тебе предписано,

и ты понять не можешь, стая,

жива ты нюхом, он же – истиной,

раз навсегда тебя прощая.

Теги: Евгений Рейн

Литературная матрица: Внеклассное чтение / Сост. В. Левенталь, П. Крусанов.
– СПб.: Лимбус Пресс, 2014. – 576 с. – 1000 экз.

Одомашнивать писателей-классиков, брать их под руку, делать предположения личного характера, которые они уже не могут подтвердить или опровергнуть, – давно стало делом привычным. Не всегда одомашнивание предполагает оскопление – чаще это просто навязывание бантиков и надевание поводков. Особенно этим любят заниматься писатели. Потому что они ведь тоже – писатели. Они чувствуют духовную связь, а кто поотважнее – и преемственность.

На этом, пожалуй, покончим с иронией и перейдём непосредственно к очередной части "Литературной матрицы", то есть «Учебника, написанного писателями», которую представило вниманию публики издательство «Лимбус Пресс». Это представитель жанра «одомашнивания» – яркий, но далеко не худший. Тем не менее первые две главы «Литматрицы» – из лучших в книге именно по той причине, что их авторы не предпринимали попыток пройтись под ручку с Иваном Грозным и неведомым создателем «Слова о полку Игореве». А потому – немного личного отношения, но больше фактов. Евгений Водолазкин подкрепляет текстоведческими рассуждениями подлинность «Слова»; Владимир Шаров анализирует логику переписки Грозного с Курбским, по временам всматриваясь в смятенную душу царя любопытным взглядом исследователя, но всё без фамильярности и излишних отступлений от истории.

Думается, многие из авторов «Литматрицы» хотя и читали (или почитывали) книги, но почти ничего не знали о «своих» писателях, пока не взялись сочинять главу для «Учебника». Это ученичество не слишком впечатляет. Приятным контрастом выступают отдельные статьи – например, то, что написал о Василии Розанове Сергей Носов. Он как-то сумел избежать и пересказа биографии, и вольных рассуждений на тему «почему я люблю писателя N», и даже выводов о правильном и неправильном Розанове. И хотя его текст – несомненная попытка одомашнивания (Носов представляет Розанова «первым блогером»), но попытка, одёргивающая сама себя. Всё-таки – хоть и похож, но намного больше, глубже, вдумчивее, чем блогер; «социальные сети – профанация Розанова». Предназначая свою статью тем, кто с мировоззрением Розанова не знаком, Носов, кажется, не берёт на себя слишком много: для него важны две задачи – привлечь внимание и не упростить. Иными словами, привлечь к сложному. Достойная задача, и она выполнена.

Но есть, увы, и тексты расхолаживающие. Не запоминается мимолётная статья Андрея Битова о Ломоносове – написано гладко[?] но о чём? Вроде бы точно, мелькала мысль во время чтения, но закрыта книга – закрыт и Ломоносов. А ведь Михаил Васильевич, право, заслужил некоторое почтительное к себе внимание и попытку распознания; если «Розанов – глыба», то и Ломоносов – никак не мелкий камушек. А вот прокатил его Битов – и не заметили.

И как странно, как обескураживающе выглядит в «Учебнике, написанном писателями» такая, например, фраза: «вместе с ними тусил будущий лидер славянофилов Константин Аксаков (ну очень серьёзный мужчина!)». А как вам понравится «не дворянское, типа, дело о параше писать»? Это пишет Владимир Шпаков о несчастливо попавшемся ему под руку Сухово-Кобылине. Я, впрочем, – моя вина – и писателя-то такого Владимира Шпакова не знаю. И ладно бы, что я не узнаю его одного, но, встретив такое высокохудожественное оформление, я могу утратить желание узнать нечто большее и о Сухово-Кобылине. Я могу утратить доверие к автору, ибо ему, кажется, неведом секрет: учебник называется учебником не потому, что писан на языке школяров.

А тем более если непосредственно перед этим ты прочитал большую статью Максима Кантора о Чаадаеве.

Максим Кантор… У него всё в порядке со стилем. Стиль есть у него. И, что ещё более замечательно, поначалу есть и мысль. Он тоже возьмётся одомашнивать Чаадаева, но этот болезненный и сложный процесс не идёт в сравнение ни с увлекательным символизмом а-ля «Карамзин – хоббит, потому что путешествовал Туда и Обратно» (Вадим Левенталь), ни с восторженно-обидчивыми подростковыми сентенциями об Александре Грине (Макс Фрай). У Кантора всё серьёзно. Ему главное – мысль разрешить. А что мысль эта его, а не чаадаевская – так то, может, и не важно?

Читатель может и не заметить, в какой именно момент из строгого, вполне даже благообразного Чаадаева начнут выскакивать задорные петухи чужих мыслей. Кто он, наш Чаадаев? Быть может, второй Атос, который, в отличие от прочих мушкетёров, «в друзьях у Вакха и Венеры не состоял»? Позвольте, но ведь от Вакха Атос отошёл далеко не сразу, да к тому же у него, именно что в отличие, есть незаконнорождённый сын… Ну да, есть. И даже появится у Кантора на соседних страницах (с Раулем он сравнит Пушкина). Но какая разница? То, что мешает построениям Кантора, не будет учтено в схеме, и даже если Пушкин скажет прямо, что посвящает стихотворение Барклаю де Толли, Кантор не поверит ему, ибо с какой же стати Пушкину было посвящать «Полководца» Барклаю, если Чаадаев – куда лучшая кандидатура?

Мастер-класс избирательного чтения мог бы давать Максим Кантор – но он же и виртуоз избирательного писания. Желаете узнать, что Россия – страна нехристианская? Он расскажет вам это. С другой стороны, вы увидите, что способ бытия России (через утраты и отступления) самый что ни на есть христианский. Тем не менее: «опыт русских бесплодных пустырей», «Россия – трансформатор, транзитный пункт, полигон»… в России не было истории потому, что не было роли личности в истории, и все русские писатели радели именно об этом, а о «маленьком человеке» не радел почти никто, а если и радел, то объявим это «нетипичным» – и дело с концом.