Чтение онлайн

«ЛГ» знакомит читателей с воспоминаниями И.К. Архиповой о Г.В. Свиридове.

Мы познакомились с Георгием Васильевичем Свиридовым на творческом вечере Юрия Александровича Шапорина, который проходил в Малом зале Московской консерватории. Георгий Васильевич пришёл ко мне за кулисы и поздравил с хорошим выступлением. Сказал, что ему было очень интересно наблюдать, как я «справляюсь» с музыкой современного автора. Вероятно, ему понравилось моё пение, потому что сразу же он заговорил о нашей совместной работе, предложил мне свои произведения. Я взяла ноты, и мы договорились о встрече. Одним из его произведений была песня «Как прощались, страстно клялись...» из цикла, написанного им в 1964 году, который назывался «Курские песни». Я посмотрела ноты и сказала, что это не для меня, это для контральто. Он возразил: «Нет, у вас получится».

Действительно, позже всё получилось, но сначала я всё-таки отказалась. Прошло несколько лет, и я вдруг ясно поняла, что нам не обойтись друг без друга – слишком многое нас сближало, слишком сузились во времени русские дороги, и все, кто продолжал по ним путь, должны были обязательно встретиться. Так и вышло. Мы начали готовить программу. Работать ездила к нему на дачу. Заниматься с ним было необычайно интересно. Я хорошо запомнила, как Георгий Васильевич, приступая к какому-то романсу, обязательно объяснял, что думалось ему, как он чувствовал ситуацию, описанную в произведении, как он понимает, что там происходит. Всё это отражалось в его музыке. Наши занятия становились всё интереснее, беседы продолжительнее. Из романсов, над которыми мы с ним работали, позже он составил целый сборник для меццо-сопрано. Одну часть этого сборника составили романсы, которые пела Елена Васильевна Образцова, другую – вещи, которые исполняла я.

Цикл на стихи Аветика Исаакяна мне особенно полюбился. Этот цикл я пела всегда с большим удовольствием. Казалось бы, ну что там такого особенного? Речь идёт о простом, повседневном – дом, отец, мать, детство. Но ведь это так много!

Когда мы работали над этим циклом, Георгий Васильевич очень подробно старался объяснить то состояние души, которое он испытывал, когда писал эту музыку: «Представьте себе, – говорил он, – что весь налаженный годами уклад жизни, когда всё идёт по привычному, размеренному порядку и ты знаешь, что, когда вырастешь, у тебя тоже будет сын, а потом и у него будет ребёнок, и так было веками, вдруг, в какой-то момент оборвётся. Ты всем существом своим ощущаешь, что всё это может произойти, твой мир исчезнет!»

Исаакян был изгнан из Армении, и в музыке Свиридова этот романс стал трагической песнью судьбы. Композитор поднялся над одним частным жизненным случаем, и романс приобрёл эпическое звучание, как поэма о Родине.

Потом мне попался ещё один романс Свиридова на слова Исаакяна. Это был «Дым Отечества», написанный для тенора. Я посмотрела ноты, и он мне показался моим. Я чувствовала, что это музыка для моего голоса. Бывают такие женские голоса, в которых слышится что-то мальчишеское.

Именно для такого голоса Свиридов и написал «Дым Отечества». У меня, видимо, именно такой голос. Я пришла с этим романсом к Свиридову. Он очень удивился и сказал: «Странно, я написал эту музыку для мужчины. Для тенора, а у вас получается». И у меня действительно получалось.

Мы встречались, и Георгий Васильевич очень подробно продолжал прорабатывать со мной каждый текст, он был очень щедр на объяснения, стараясь достичь максимального взаимопонимания между нами. Композитор считал очень важным донести до меня каждый штрих, каждую интонацию. И он не просто объяснял. Нет! Добивался, чтобы музыка прозвучала так, как он её слышал.

«Чувствуете, – говорил он, – ритм? Это ритм скачущей лошади. Путник торопится, рвётся к родному дому, он с нетерпением ждёт, что сейчас увидит, как вышла на дорогу мать, как она встанет на тропочке, улыбнётся светлой, милой улыбкой. Он представляет, как отец, который изо дня в день поднимается в горы, остановится, обрадуется встрече. А потом уже вся семья соберётся у очага родного дома...»

Он говорил, а я начинала чувствовать запах дымка, тишину и покой дома, всё это я ощущала в музыке, мне казалось, что меня охватывает приятная дрёма, и сквозь неё, как об этом вспоминает путник, слышу мерный, неспешный разговор собравшихся родственников, я почти физически чувствовала, как мы все вместе сидим вокруг очага...

Всё это очень волновало меня. Свиридов выходил в этой музыке на такие близкие и дорогие для каждого человека чувства, что романс всегда необыкновенно тепло воспринимался публикой…

Вспоминается мне и очень забавный случай. На концерте в Малом зале консерватории я пела «Изгнанника», за роялем был автор. Петь с ним – было наслаждением, и я вся ушла в музыку. И вдруг чувствую, что пою, а музыки не слышу. Я с недоумением поворачиваю голову и вижу: Георгий Васильевич сидит за роялем, а руки лежат на коленях. Я с изумлённым немым вопросом гляжу на него, а он мне в ответ шепчет: «Лапоть ты мой дорогой! Не те слова поёшь...»

Честно сказать, такое бывает с певцами, когда вдруг перепутаешь строки, и ничего в этом особенно страшного нет. И, как только я поняла, что произошло, решила, что допою строфу, а дальше буду петь правильно. Не тут-то было! С Георгием Васильевичем не заиграешь. Ему точно текст подавай, слово в слово пой, как написано! И он остановился!

Потом провёл по клавишам рукой, как бы стирая всё, что было до этого, и начал сначала.

Это характерная для него манера. Бывало, он чем-то недоволен. Начинает играть, и что-то ему не нравится, он раздражается. Тогда рукой резко проводил по клавиатуре, словно стирая «налписанное», и всё начинал набело.

Теперь вот слушайте!

Публика восприняла тогда, в том концерте в Малом зале, происшествие с большим энтузиазмом. И когда мы вышли на поклоны, нас встретила овация! Долго-долго скандировал зал! И у меня было такое ощущение, что людям очень нравится, что мы вместе...

Свиридов умер так неожиданно, так не вовремя! Кажется, совсем недавно мы долго и с таким увлечением говорили по телефону, он шутил...

Его племянник Александр Сергеевич Белоненко (очень хорошо, что он стал президентом Национального Свиридовского фонда!) выпустил книгу мемуаров Георгия Васильевича Свиридова. Какое же это богатство! Я читаю их, и живо встают перед глазами наши встречи, беседы, слышу интонации его голоса. В этих встречах была особая неповторимость, какой-то только ему присущий «аромат» беседы. Он много размышлял о правде искусства, подчёркивал мысль об изощрённости лжи, которую очень трудно бывает распознать человеку, не обладающему обострённым чувством правды. Я долго шла к этому пониманию своим, совсем не тем путём, каким он открывается в его записях. Когда я всё поняла, вдруг неожиданно для себя получила облегчение в творчестве, но я не занимала себя размышлениями.

Читая записи Георгия Васильевича, о многом начинаешь задумываться исходя из понимания реальности сегодняшних дней и видишь, как глубоко и далеко он смотрел. Музыканты нечасто бывают философами, Свиридов им был. Многие его мысли в свете прошедшего времени только укрепляются в своей значимости и необходимости для России наших дней: «Правда возникает лишь на особо большой глубине человеческих отношений. Возникает редко и существует, как правило, короткий срок. Потому-то так ценна всякая правда, даже самая малая, т.е. касающаяся как бы малых дел. Правда существует в великом искусстве, но не во всяком искусстве, считающемся великим».

Мне дорого, что круги наших интересов, «предметов» любви, если можно так выразиться, совпадали. Знаю, что Георгий Васильевич любил творчество М. П. Мусоргского. Этот композитор в моей судьбе сыграл огромную роль. И для меня очень важно, что Георгий Васильевич пишет о Мусоргском не только как о музыканте, но и о личности, ставшей явлением русской жизни в её общем плане. Мусоргский посредством музыки сумел создать духовный образ России, показал её глубины, многогранность, талантливость русской натуры. «Хованщина» отложила неизгладимый след на моём восприятии искусства, на самом понимании существования певицы в спектакле, жизни в музыке, на отношение к творчеству композитора. С образом Марфы я получила огромный заряд нравственных сил. Ведь Марфа – крупнейший национальный характер!