Чтение онлайн

Москва, Ростов ли[?]

* * *

Мы – отчаянный народ,

Птицы – наши боги.

Не закончить бы полёт

На большой дороге.

Только ветер нас и ждёт,

Ветер нервный, невский...

Приюти своих сирот,

Батя Достоевский!

* * *

Не зарекайся от зимы

И тьмы, ведь обязательно

Они придут сюда, а мы

Мы трудимся старательно.

А жизнь, которая одна

Просвистана, проспорена,

Как будто книжная княжна

В объятиях Печорина.

* * *

Беглецы, беженцы, отщепенцы, почти бомжи

Из Луганска военного мы в Россию явились.

Что же делать нам дальше – не знаю. Живи, дыши,

А все прошлые годы тебе, наверно, приснились.

Временная работа и временное жильё,

Но жизнь вообще штука временная, пойми же,

Не грусти о прошлом, где-то будет место твоё,

Просто русский язык родной стал тебе ещё ближе.

Осень в Ростове

Осень в Ростове, мне это внове,

Что ж, ничего-ничего.

Встретить придётся (зря хмуришь брови)

Где-нибудь здесь Рождество.

Я и не хмурю, в этой суровой

Жизни не двигайся вспять.

Лучше в Ростове гулять по Садовой,

Чем под Луганском лежать.

Юлия БЕЛОХВОСТОВА

Перевод с рыбьего

Так заглядишься в глубокую чёрную воду,

словно глазами ощупать пытаешься дно,

словно мучительно ищешь слова перевода

с рыбьего на человечий, понятный, родной.

Так намолчишься, намаешься этим молчаньем,

словно оно тяжелее гнетущей вины

всех мастериц виноватого взора и камнем

тянет ко дну, где такие же камни видны.

Где намывает теченьем песок, укрывая

бледных утопленниц, канувших в воду без слов,

в мёртвой воде без следа растворилась живая –

не остаётся на смерти от жизни следов.

Ближе и ближе к воде наклоняясь бездвижной,

словно расслышать пытаясь её немоту,

так и нырнёшь, только охнуть успеешь неслышно,

только ладонь поднесёшь к удивлённому рту.

* * *

Что нам осталось с того февраля?

Снега ведёрко да в дырках поля.

Нового мира семейственность встреч,

старого мира славянская речь:

слово за слово, за Родину, за...

Тонкие пальцы в чернильных слезах,

тонкие губы под корочкой льда,

в детских глазах – голубая слюда.

Что там осталось, кого сберегли

ветром расшатанные феврали?

Не отнимая руки от руки,

что ни напишешь – то с красной строки,

что ни забудешь – то зверь на ловца

выбежит красного ради словца.

Что нам осталось с того февраля?

Зябнут обветренные тополя,

и, попадаясь на веток крючки,

ватного неба белеют клочки.

У самого синего

У самого синего, у самого чёрного,

у серого, бурого, вскипячённого,

покрытого пенкой молочной, белой

(уже сбежало, пока кипело,

уже остыло – не дуй, не бойся),

у моря просоленная насквозь я,

до контурных карт, проступивших на теле,

до запаха йода и солнца в постели,

у самого синего чёрного моря

слова вылавливая в разговоре,

вскрывая панцирь намёков с хрустом

(о чём угодно, но не о грустном,

и не о прошлом, и не о ближнем),

считать до трёх – и остаться лишним,

но продолжать, как ни в чём не бывало,

волны считать до девятого вала.

И никого другого, кроме

По набережной опустевшей

пустой стакан летит вприпрыжку.

Там конного обгонит пеший,

не прибавляя шага слишком.

Там ветер рыщет, сатанея

от бесполезности запрета,

и только море солонее

слезы пролитой и пропетой.

И только тот, кто выжил в шторме,

кто вынырнул из перебранок,

и никого другого кроме

на набережной спозаранок.

Я напишу

Я напишу – читай меня, листай,

и складывай слова и смыслы вместе,

ставь между ними плюсик, словно крестик,

но крест на всём прочитанном не ставь.

Всё будет продолжаться день за днём

медлительно сиречь неторопливо:

река плюс ива, водоём плюс ива...

Мне кажется, река – не водоём.

Мне кажется, она теряет смысл

по горло зарастая камышами,

и рыбы забывают, чем дышали,

и пьют туман рассветный как кумыс.

А ты дыши, дыши и мне пиши,

я буду пить слова твои густые,

пока они в разлуке не остыли,

не остудили утренней души.

Я напишу, а ты меня читай,

води губами, пальцами по коже,

и то, что ты во мне понять не сможешь,

из этих слов и строчек вычитай.

У подсолнуха голова тяжёлая

У подсолнуха голова тяжёлая,

ниже, ниже клонится на плечо,

с лепестков пыльца разноцветно-жёлтая

сыплется и колется горячо.

Закатилось солнце куда-то за спину,

между гор лопаточных обожгло.

Говорили много, да всё напраслину,

оттого и губы кривили зло.

Оттого и вяли цветы измятые,

торопливо втоптанные в крыльцо,

оттого и руки в карманах прятали,

жёлтой перепачканные пыльцой.

Лето разлиновано по линеечке,