Чтение онлайн

Быстро едем по Донецку. Летим – по его окраинам. У разрушенного двухэтажного дома останавливаемся. Наблюдатели противника, видимо, засекли наш белый «пирожок». Едва подошли к зданию, как начался миномётный обстрел. Сначала один взрыв, потом грянуло ещё четыре.

– Сто двадцатый калибр, – объяснил Клуни и открыл входную железную дверь. Потом вежливо, словно мы не в километре от вражеских позиций, а у входа в театральный партер, предложил: – Пройдёмте, пожалуйста.

Подсвеченное зажигалками жилое помещение бойцов оказалось обычным фронтовым подвалом. Нары. Куча одеял и прочего тряпья для телесного сугреву. Стол. Железные кружки, пластиковые тарелки, краюха хлеба, початая пачка печенья. Собака, которую все любят и к которой относятся уважительно, как к товарищу по оружию.

Знакомимся: Колобок, Хирург, Карачун, Тюлень, Циклоп, Морячок, Панк…

Ребята находят фонарь, кто-то направляет луч в пол, и при нижнем «замаскированном» свете становится веселее.

– Тут ещё что, курорт! Вот на Весёлом…

Весёлое – дачный посёлок. Там Клуни и его ребята подбирались к противнику настолько близко, что в один из моментов боя затеяли игру в «пинг-понг». Гранатами. Нервы, правда, как перетянутые гитарные струны, могли порваться в любой момент. Бросок! Ещё один! Прилетевшую «оттуда» гранату – обратно, в чужой окоп.

Ребятам из отряда Клуни есть что вспомнить. Как воевали в Марьинке, Красногоровке, Карловке, под Иловайском и ещё в очень многих местах – там, где было особенно жарко.

Однажды, когда боевая нужда припёрла, пустили шапку по кругу. В складчину насобирали три тысячи гривен – купили соляру и заправили трофейный танк… После он вышел на позицию и накрыл вражеский наблюдательный пункт. Перед этим, правда, была проделана большая работа по вычислению координат противника. Война – это ведь своего рода экстернат, только с риском для жизни.

Бойцы Клуни подбирались к неприятелю так близко и научились слушать его переговоры так внимательно, что знают позывные и фамилии многих украинских командиров. Знают, например, что противотанковую пушку – «рапиру» – в некоторых украинских подразделениях называют «арийкой». Что «возле вон той хаты, где склад» однажды собирались разгружать крупную партию боеприпасов. Но так и не разгрузили, потому что это место (вдруг) ополченцы накрыли точечным миномётным огнём…

У Клуни каждый в ответе за общее дело. Каждый уверен в своей правоте. И готов прикрыть спину товарищу, чего бы это ни стоило. Шахтёр, горномонтажник, машинист, программист, автомойщик, студент – все молодые ребята, местные или из ближайшей округи. Они пришли воевать не по приказу, не повинуясь чьей-то воле, не за деньги. Они стоят за свою землю, за правду.

Мы всматриваемся в тускло освещённые чумазые лица. Что двигало Колобком, когда он из шахтёра превратился в командира группы снайперов? Наверное, что-то не так со страной, если её гражданин, увлекавшийся авиамоделизмом, научился с километра нейтрализовывать снайперскую пару противника. А в другом бою – в одиночку выходить на дуэль с танком. Подобраться к ревущей броне на пару десятков метров, не заметить ранение, растереть кровавую юшку по щеке и садануть из старого противотанкового ружья образца 1943 года. «Спасибо деду за Победу!»… и за оружие.

– Мы за этим танком, как первобытные люди за раненым мамонтом, ползли. Кругом всё грохочет. Темно. Щупаем землю ладонями, потом нюхаем: ага, соляра, масло, значит, здесь он прошёл. Течёт, но едет… Достали-таки, выследили. Тюлень его из гранатомёта добил, прямо в бок попал.

Тюлень в своё время отслужил в украинской армии. Признаётся, что, когда начался кровавый бардак на киевском майдане, был готов к мобилизации – разгонять бандеровцев.

– Думал, всё брошу и пойду наводить порядок, защищать Родину. Но никто меня никуда не позвал, у новой киевской власти были другие планы. Теперь у нас разные родины… Дочке восемь лет, а она уже различает, где стреляют наши, а где нет. Это нормально?! Я не хочу, чтобы дочь спрашивала у меня, чем отличается «груз 200» от «300». Ей не положено это знать.

В разговор вступает Клуни:

– Противостояние не закончится, пока нацисты будут у власти. Понимаете, здесь, на войне, у нас есть хоть призрачный, но шанс выжить. А так – нет... Если мы сдадимся или замиримся на их условиях – по-тихому нас всех перережут. Они пытаются превратить всех в толерантное к бандеровской идеологии стадо. Но у нас свои идея, ценности, герои.

На воротах дома, где мы временно квартируем, висит какая-то цветастая реклама на украинском языке. Её никто не сорвал, не исковеркал, не полоснул по ней автоматной очередью. Почему?

– У нас нет оголтелой ненависти, в том числе и к тем, кто воюет в частях регулярной армии, – объясняет Колобок. – Пусть они уходят подобру-поздорову к себе домой.

– А вы-то когда остановитесь?

– Часто вспоминаю, как женщины, когда мы пришли в Иловайск, благодарили и встречали нас хлебом-солью… Мы никогда не пойдём туда, где нам не скажут «спасибо» и не назовут освободителями.

Проклятия в спину – хуже пуль. Странно, что этого так и не поняли многие украинские вояки.

Александр ШУЛЬЖЕНКО

Теги: Украина , Россия

Алексей Голубов. Солдат трёх войн.
– М.: Литературная газета, 2014. – 112 с. – 500 экз.

В следующем году автор этой книги перешагнёт девяностолетний рубеж. Он уже вдвое старше своего отца, прожившего всего 44 года. На долю Голубова-старшего выпало три войны: Первая мировая, Гражданская, Великая Отечественная. Вернувшись в феврале 1918-го с фронтов Первой мировой на свою малую родину, в деревню Шмарное Фатежского уезда Курской губернии, двадцатилетний Михаил начал было приводить в порядок пришедшее в упадок хозяйство, однако через полгода его опять призвали – на этот раз в Красную Армию.

Дивизия, в которой служил Голубов, держала оборону буквально в 12–15 км от его родной деревни, наверное, обидно и больно было, неся большие потери, отступать под напором деникинцев, но вскоре произошёл перелом и удалось освободить сначала Орёл, а потом и Фатеж. Чуть позже 9-я стрелковая дивизия была передана в состав Первой конной армии, которой командовал Будённый. Она считалась одной из лучших на Южном фронте, участвовала во многих операциях, в том числе в печально знаменитом сегодня районе Сватово – Бахмут – Дебальцево – Иловайская. После освобождения Таманского полуострова дивизия была переброшена в Закавказье, и в бессрочный отпуск красноармеец Голубов уходил уже из Кутаиси.

"Ему было всего 23 года, – пишет его сын, – но за плечами стояли две войны... Этот опыт помог ему правильно и достойно организовать свою жизнь в последующие годы". Отец не любил рассказывать о своём военном прошлом, поэтому сведения об этом периоде Алексей Михайлович собирал буквально по крупицам, 30 лет, перелопатив тысячи архивных страниц. Единственным свидетельством военного лихолетья Первой мировой, хранившимся в семье, была шашка-урганка отца, которую тринадцатилетний Алексей случайно обнаружил в повети соломенной крыши их хаты. Расспросить отца тогда не удалось, он, оставив должность председателя колхоза, уехал на заработки в Запорожье. В Шмарное отец вернулся уже, когда началась ещё одна война – Великая Отечественная. Через месяц, в августе, Михаил Ефимович снова был призван на фронт. Но попал не в боевую часть, а, поскольку ему было уже больше сорока, в военно-строительный батальон. Осенью 1942-го был тяжело ранен под Сталинградом. Что с ним случилось далее, семья так и не узнала. То ли скончался по пути в лазарет, то ли уже на операционном столе. Архивных материалов лазаретов, которые обслуживали строителей железной дороги Сталинград–Саратов, не сохранилось.