Чтение онлайн

Не помню и фамилии замученного лейтенанта. А в целом-то, по фольклору и по книгам, помню многое хорошо. Они все есть вещи весьма дальнего следования – фольклор, книги и песни. И как-то даже неловко браться за науку, не справившись сперва о правде по источникам, которые здесь пришлось упомянуть.

Ведь и у подорвавшего себя ординарца, и у растерзанного пленного лейтенанта были и матери, и сёстры. Без знания их непомерных нош дело науки досадно усыхает. Чего ходить за примерами.

То есть, например – вот. Под Гомелем ещё живёт, возможно, плотник из деревни Михальк[?]: с тринадцати лет он, убежав из занятого немцами места, два года провёл в соседних лесах; потом по разным лагерям; младшему братишке его немцы сделали какой-то укол, и мальчик умер. Пришёл из лаборатории, куда его вызвали на полчаса, и сказал: «Я, кажется, сейчас умру». И умер. В деревне, через три года выйдя-таки из спасительного леса, живою ждала ведь и его родная его мать. Вернулся к ней домой только старший сын: в освобождённом лагере, в Словакии, он вступил в Красную армию.

* * *

Нет! Вникнуть в их горе можно, а до конца постигнуть – нельзя. И как нету книги о муках генерала Карбышева – чтобы с масштабом и глубиной «Тихого Дона», – так неслучайно отсутствие таких же книг о матерях 1941–1945 годов.

Вы же едва ли считаете, что повесть о жене, любившей и укрывавшей в тайге мужа-дезертира, есть постижение души той нашей женщины, какая и сейчас живёт в русских селеньях?

О, амбивалентность; о, парадигматики и дискурсы! Креста на них нет. Я и заговорил про них не к месту: жалко лишь, что и ты сам в филологию ихнюю поневоле впрягаешься, как лошадь в шорах влачится, крутя карусель.

* * *

Хочется обратиться к ним ко всем: Маша Неупокоева с Тобола! (Она когда-то, в 1956 году на веялке, жарко полыхнула в меня глазами при рассказе о невзгодах 40-х годов и крикнула: «Вот, Серёжа, как метро в Москве строилось!» ) Несправедливо и обидно слушать; но правда. Или же вы, сёстры, Мила и Тоня, кто после Сибири ходил по ряду причин в прикарпатскую украинскую школу, и ходил под пулями! Да даже и сами бандеровцы и дети из их общин! Или же хозяйка моя по ночёвке из деревни Михальки под Гомелем, которая с 44-го года, после выхода однажды в заминированное поле на сенокос, девушкой осталась без ноги!

О, мы тоже после войны долго-долго и часто ели не хлеб, а жмых, смаковали синие лепёшки из картофельных опилок, жевали вар. И прочее; но ты меня, любая, всё равно, не знаю за что, но прости. Каждый отдельно перенёс меньше тягот, чем весь народ.

Я же как был для вас Серьга-Мерьга, так и остаюсь.

Все вышеупомянутые, – вы не пожурите меня, что в первый раз я ехал к братской могиле под Мозырем, где лежит отец, этаким гоголем: вот, мол, чей я сын. Я слишком долго о нашем семейном думал и брал это в отдельности от общего.

А подошёл к могиле – пал на землю, выл и ел её. Теперь мне лучше понятно желание нашей матери – чтобы прах её упокоили рядом с останками мужа и его однополчан.

Но кладбище выведено из употребления: в 1986 году его накрыл ядовитым духом Чернобыль.

Где мне теперь быть и есть землю? Не знаю; а надо и хочется.

* * *

Говорят, что на старости лет люди впадают в детство, и слёзы тогда или все по ночам, или где-нибудь подальше от людей, в лесу – слёзы из-за этого; только что рассказанного; они поэтому и понятны.

Однако у нас с женой порядком детей и внуков, и те не плачут. В сибирских реках тонули, леса не боятся; и при всех передрягах не плакали. Память берегут, это да; но только не плакать!

Правда, они своего ещё наплачутся. Но я рассказывал о несколько другом, и далеко не только о своём личном – семейном.

Страна, которая осталась то ли сиротой, то ли вдовою – вот это да : оно – далеко не личное; и оно, как подумаешь, вот уже четверть века налицо.

* * *

Я совсем забыл досказать про 1942 год. Афанасий-то Рыбин, обгоревший танкист, который в отчаянии наблюдал за нашим расставаньем, вскоре после гибели нашего отца женился на самой красивой девушке села. Звали её, помнится, Ирина. Счастья она к концу войны уж и не ждала, но получила. Вроде взяла реванш у других вдов, в частности у Андромахи.

Теги: Великая Отечественная война

Накануне Дня Победы, в Доме творчества Союза художников России "Академическая дача", что под Вышним Волочком, была открыта необычная выставка. Автор представленных работ - Константин Фомич Михаленко, не маститый живописец, а художник-самоучка с уникальной судьбой. Военный лётчик, участник Великой Отечественной войны. Практически с первых её дней – на фронте. Битвы под Москвой и Сталинградом, на Курской дуге, в Белорусской, Висло-Одерской и Берлинской операциях. 997 боевых вылетов на разведку, бомбардировку живой силы и техники противника, транспортировку боеприпасов своим войскам и эвакуацию раненых на легендарном ПО-2. Герой Советского Союза. После войны, с учётом опыта пилотирования – полярный лётчик, осваивал просторы Арктики и Антарктики.

Человек необыкновенный. Помимо способности к рисованию обладал даром художественного слова. В аннотации к одной из своих книг К.Ф. Михаленко отмечает, что начал делать зарисовки акварелью ещё в годы войны. Однако настоящее увлечение живописью пришло позднее, в полярной авиации. И куда бы ни забрасывала его счастливая судьба, всюду он находил сюжеты для путевого альбома. Это был его дневник – документальная повесть о мужестве и мастерстве, о любви к выбранной профессии, о верности своему делу его товарищей по полярным экспедициям, о хороших, сильных и добрых людях, с кем полярный лётчик бок о бок работал многие годы. Это живописная поэма о воздухе и самолётах, о безбрежных и изумительно красивых просторах нашей Родины.

На выставке представлено более 100 работ, большая часть которых выполнена акварелью. Здесь и жанровые сценки освоения Северного и Южного полюсов, и пейзажи необъятных полярных просторов, и неугомонный птичий мир, и блестящая портретная галерея полярников, и работы на исторические темы.

Особую роль в организации выставки сыграл Союз художников России. По признанию народного художника СССР, почётного председателя СХР Валентина Михайловича Сидорова, он был восхищён художественным талантом лётчика. По словам мэтра российской живописи, наверное, сам Божий промысел способствовал тому, что именно к Дню Победы, именно на вышневолоцкой земле – этом крае вдохновения, исстари притягательном для художников, – «приземлились» искусство и личность удивительного человека. Человека, по-настоящему, от начала и до конца прошедшего горнило самой кровавой бойни XX века, – и ни одной царапины! Личность героическая. Про таких в народе говорят: «Бог поцеловал!» И это неслучайно – Бог берёг такого, особой одарённости человека.

Произведения Константина Фомича светятся удивительной силой вдохновения. Лётчик не рисовал просто так. Каждая работа вызывала у него какой-то особый восторг жизни. А без восторга, без чувства никакого искусства не будет. Будет ремесло, но не искусство. Будет всё – и отношение, и тональность, но не будет самого главного – чувства. Чувства, о котором когда-то хорошо сказал И.Н. Крамской: в работах других художников есть «деревья, вода и даже воздух, но душа есть только в «Грачах» у А.К. Саврасова». Сказанное можно целиком отнести и к творчеству К.Ф. Михаленко. Как и его великий предшественник, он в самом простом и обыкновенном старался отыскать те интимные, глубоко трогательные черты, которые так сильно чувствуются в полярном пейзаже и так неотразимо действуют на душу. Именно душа автора присутствует в каждом его произведении.