Чтение онлайн

Сочетание различных жанровых традиций (например, анекдота и притчи в «Даме с собачкой», о чем очень хорошо писал В. И. Тюпа) – это взаимодействие и пересечение разных возможностей существования и осмысления жизни, а центр пересечения – это сама по себе возможность прорыва человечности сквозь «варварство бытия» (Э. Левинас). Родо-жанровая доминанта и стиль определяют строй и облик, «лицо» этого возможного мира и способ бытия типологической общности и индивидуальности в нем.

Контрастным и в то же время «издалека» проясняющим эпичность чеховского рассказа историко-теоретическим фоном может быть суждение о герое шекспировской трагедии как герое эпическом – суждение, которое высказывает С. Г. Бочаров, опираясь на работу Л. Е. Пинского «Трагическое у Шекспира» 42 : "Шекспировскому персонажу, как в эпосе, «свойственна универсальность характеристики, нерасчлененность общего и индивидуального. для трагического героя Шекспира его свободная индивидуальность и есть воплощение естественного закона (форма, в которой сознаются новые общественные закономерности)» 43 .

На этом, повторю, контрастном шекспировском фоне можно отчетливо увидеть, что у Чехова перед нами, казалось бы, предельно обособленные частные индивиды, но в освещении их личной тайны открывается не частное своеобразие, а индивидуально-личная основа общей жизни. И центр истинного бытия в этом мире может быть только индивидуальным – потому встреча и рождение любви при все более и более осознаваемой уникальности, единственности происходящего обретает всеобщий смысл, напрямую связанный с перспективой человеческого существования. А предфинальный вопрос героя «Дамы с собачкой»: «Как освободиться от этих невыносимых пут? Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?» – вопрос этот соотносим в этом смысле с гамлетовским «быть или не быть» и масштабом индивидуальной задачи шекспировского героя: соединить «обрывки» разрывающейся нити жизни. Во всяком случае в мире чеховского рассказа к ситуации «начнется новая, прекрасная жизнь» ведут только индивидуальные пути, и, с другой стороны, любое успешное индивидуальное усилие быть, обращенное к другому, от Я к Ты, обретает общежизненное значение. А проблема: как сделать так, чтобы что-то хорошее получилось у двух частных индивидов в их, казалось бы, сугубо обычном, современно-повседневном существовании – это в логике чеховского эпического творчества, безусловно, мировая и общечеловеческая проблема.

1. Кант И. Из опубликованных посмертно материалов 1770—1780-х годов к книге «Антропология в прагматическом отношении» // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. М., 1976. Т. 3. С. 80.

2. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1956. Т. 7. С. 124.

3. Об этом очень хорошо написал А. В. Ахутин: «Если изъять свет трагедии из античной культуры, она распадётся на мертвые слои „ницшеанской“ архаики и „вин-кельмановской“ классики… Слышат ли в трагедии пьянящую речь „про древний хаос, про родимый“, извлекают ли из неё поучительный урок относительно сверхчеловечески умного порядка вещей – оба „образа античности“ по-разному выражают общую тягу современного человека уклониться от сознания, соответствующего тому, что было открыто древнегреческой трагедией». Ахутин А. В. Открытие сознания (древнегреческая трагедия ) // Человек и культура. Индивидуальность в истории культуры. М., 1990. С. 40.

4. Михайлов А. В. Судьба классического наследия на рубеже XVIII—XIX веков // Классика и современность. М., 1991. С. 150.

5. Женетт Ж. Фигуры: В 2 т. М., 1998. Т. 2. С. 283.

6. Там же. С. 289.

7. Там же. С. 320.

8. Там же. С. 324.

9. Смирнов И. П. Смысл как таковой. СПб., 2001. С. 256—257.

10. Гете И.-В. Западно-восточный диван. М., 1988. С. 230.

11. Тынянов Ю. Н. Поэзия. История литературы. Кино. М., 1977. С. 45.

12. См. об этом: Гиршман М. М. Литературное произведение: теория и практика анализа. М., 1991. С. 36—38.

13. Теория литературы: В 2 т. / Под ред. Н. Д. Тамарченко. М., 2004. Т. 1. С. 267.

14. Зырянов О. В. Эволюция жанрового сознания русской лирики: феноменологический аспект. Екатеринбург, 2003. С. 57.

15. Там же. С. 63.

16. Там же. С. 64.

17. Там же. С. 82.

18. Там же.

19. Там же. С. 83. 19а. Там же. С. 100.

20. Зенкин С. Н. Введение в литературоведение. Теория литературы. М., 2000. С. 31—32.

21. Там же. С. 34.

22. Барт Р. Драма, поэма, роман // Французская семиотика: От структурализма к постмодернизму. М., 2000. С. 313.

23. Там же. С. 330.

24. Там же. С. 333—334.

25. Михайлов А. В. Методы и стили литературы // Теория литературы. М., 2005. Т. 1. С. 216—217.

26. Лакшин В. Я. Лев Толстой и А. Чехов. М., 1963. С. 447, 448, 500.

27. Тюпа В. И. Художественность чеховского рассказа. М., 1989. С. 47– 48.

28. Там же. С. 54.

29. См.: Паперный З. С. Записные книжки Чехова М., 1976. С. 75.

30. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 54. М., 1937. С. 9

31. Тюпа В. И. Художественность чеховского рассказа. М., 1989. С. 54.

32. Там же. С. 121.

33. См об этом подробнее: Гиршман М. М. Повествователь и герой // Чехов и Лев Толстой. М., 1980. С. 126—139.

34. Gerhardi W. Anton Chehov. A Critical Study. L. 1923. P. 22.

35. Ibid. P. 19.

36. Английские писатели и критики о Чехове // Литературное наследство. Чехов. М., 1960. Т. 68. С. 820.

37. Ходасевич В. Ф. О Чехове // Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник. М., 1991. С. 252.

38. Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 4 т. М., 1971. Т. 3. С. 459, 462.

39. Анненский И. Книги отражений. М., 1979. С. 206.

40. Цит. по: Семенов А. Н., Семенова В. В. Теория литературы. М., 2003. С. 180.

41. Локс К. Рассказ // Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов: В 2 т. М.; Л., 1925. Т. 2. С. 695.

42. Пинский Л. Е. Реализм эпохи Возрождения. М., 1961. С. 260—261.

43. Бочаров С. Г. Характеры и обстоятельства // Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Образ. Метод. Характер. М., 1962. С. 356– 357.

В этом разделе пойдет речь об общих основаниях диалогических концепций М. Бахтина, М. Бубера, Ф. Розенцвейга и О. Розенштока-Хюсси. Конечно, различия и разногласия этих мыслителей многочисленны и несомненны, и об этом немало написано. Но все же это расхождения и споры об оттенках в пределах единого диалогического цвета, – хотя надо заметить, что об оттенках почти всегда спорят больше и острее, чем о цветах. Я же хотел бы сказать, – пусть с некоторыми спрямлениями и упрощениями, – о своеобразном теоретическом интеграле, который одновременно и содержит исток множественности диалогических концепций, и определяет предел их содержательного «разброса», предел, за которым диалогизм теряет свою сущность.

И первой такой общностью для мыслителей-диалогистов является, на мой взгляд, их ориентация на «большое время» и не укладывающуюся ни в какой реально-исторический масштаб полноту бытия, «полноту космического и человеческого универсума» (М. Бахтин), которая мыслится, продолжая его высказывание, как «последнее целое», «мир», «действительное единство бытия» 1 . Это, конечно, общефилософская ориентация, но для всех диа-логистов, в самом имени и главном теоретическом понятии которых акцентируется множественность, одновременно очень важно, что первоначальное действительное единство бытия есть и оно должно быть основой подлинно «первой философии», а что оно есть, что именно собою представляет, дано оно или задано для человеческого осознания и осуществления, – это уже следующие вопросы, и на них-то как раз могут даваться различные ответы.