Чтение онлайн

Главный вопрос, который здесь возникает: насколько эти два разных подхода, если их оба рассматривать в пределах научной деятельности, соотносятся с одним и тем же ее предметом, с одним и тем же «что»?, насколько фонический, метрический, стилистический, образный уровень текста – это одновременно и уровни произведения в его целостности? И не является ли само это понятие целостности обоснованно появляющимся в контекстах аналитических рассуждении лишь в той мере, в какой мы осознаем наш предмет не только как особое целое, но и как особое отношение многих и разных целых: текст и произведение в их числе.

Но даже если оставаться в пределах дихотомии: элемент (уровень) – целое, то и тогда альтернатива М. Л. Гаспарова может принять несколько другой вид в контексте более общего и что принципиально важно – внутрина-учного со-противопоставления, основанного на «взаимной дополнительности или двойственности познавательных установок», как писал Ю. А. Шрейдер, представивший наиболее систематическое развертывание этой идеи общенаучной методологии. Вот некоторые, по-моему, наиболее актуальные для нас пары таких равновозможных установок и реализующих их принципиально множественных эвристик, способов «познавать познаваемое»: «исследовать целое нужно путем сведения его к элементарным частям, которые определяют свойство целого – нужно изучать специфику целостного объекта, а в его частях искать проявления целого; теория об объекте, имеющаяся у исследователя, может быть частично продуктом деятельности самого объекта – объект не зависит от факта существования теории, описывающей этот объект; наука описывает готовый мир – наука одновременно описывает и творит мир» 3 . Главное в этом перечне, – подчеркивал Ю. А. Шрей-дер, – «это идея о том, что можно пользоваться (и весьма плодотворно) дополнительными эвристиками. Наоборот, абсолютизирование одной из эвристик с моральным запретом на дополнительную к ней ведет к трудностям как в описаниях науки, так и в методологии научного описания ре-альности» 4 .

Важно выяснить, как эта утверждаемая общенаучной методологией и раскрывающаяся в сегодняшнем практическом опыте множественность познавательных, аналитических установок укоренена в том, что мы познаем, изучаем, анализируем. Наше «что» предстает в сегодняшнем опыте принципиально динамичным, не укладывающимся ни в какое единственное определение, часто требующим сопряжения противоположных характеристик и подвижности каждой из них в противовес статике каких бы то ни было бинарных оппозиций. Особенно характерно, пожалуй, в этом смысле движение понятия «текст».

Вот, например, авторитетное свидетельство по этому поводу Ю. М. Лот-мана в его последней книге: «Если для раннего этапа структурных исследований… краеугольным камнем… было представление об отдельном, изолированном, стабильном, самодовлеющем тексте», то сегодня «текст мыслится не как некоторый стабильный предмет, имеющий постоянные признаки, а в качестве функции… В понятие текста вводится презумпция создателя и аудитории, причем эти последние могут и не совпадать по своим объемам» 5 .

Добавлю: эти встречающиеся в понятии текста создатель и аудитория, не совпадая по своим объемам, конечно, не совпадают и по своим содержаниям, являясь самостоятельными целыми. Однако, разделяясь в своем суверенном существовании, они в то же время становятся внутренне взаимосвязанными, т. е. соотнесенными не только с текстом как связным знаковым комплексом, но и в тексте, особенно если этот текст художественный.

Раскрытие глубинных связей поэта с текстом, им создаваемым, по словам свойств поэта и текста… Изучая текст, исследователь учится понимать и поэта… У текста и поэта – одна мера и одна парадигма. И это – поэтика, наиболее непосредственно и надежно отсылающая к двум пересекающимся «эк-тропическим» пространствам – творца и творения" 7 .

Интересно, что в статье, опубликованной через два года, В. Н. Топоров аналогичным образом говорит о внутренних связях художественного творения с установкой на его восприятие, которое позволяет «выявить максимум формообразующих элементов и уяснить и усвоить себе всю возможную полноту соединяемых с ними смыслов… Сама эта связь „непосредственного“ творца с тем, что „выше“ его, с вне его находящимся источником творческой „сверх-силы“ и с тем, что „ниже“ его, зрителем или читателем… помещает всех троих в единое пространство творения, хотя роли каждого из них разные, и превращает их в своего рода органы некой свыше идущей инспирации и/или вынуждает их испытывать жажду иного, другого как собеседника, потребность в нем, как и вообще в расширении проективной сферы творческого духа в надежде на возрастание творения – открытие новых, до того скрытых, точнее, еще не родившихся смыслов» 8

Не знаю, что здесь является более адекватным представлением: иерархическая вертикаль разных целых или внутренние соотношения в каждом из них, но в любом случае несомненно, что разные целые встречаются в этом едином пространстве и многое, вроде бы несоединяемое, соединяется в нашем «что» – в произведении искусства. В нем, по словам одного из интересных интерпретаторов происхождения искусства антрополога и философа Я. Я. Рогинского, «человек убеждается в несомненности того, чего не может быть. Например, в том, что скорбь о смерти совпадает с гармонией чисел. Но разве это не траурный марш» 9 .

Литературное произведение являет не менее удивительные и даже таинственные совпадения и связи: например, рифмы как звукового повтора и как «эха», «отзыва» или даже «вести о спасении», как в стихотворении Баратынского:

Конечно, слово Я. Я. Рогинского «совпадает» здесь не совсем точно. Материя текста и существование или осуществление смысла не могут совпадать, тем более оказываться чем-то тождественным, одним и тем же. Они едино-различны, единораздельны и – обращены друг к другу. «Отделка стихов» на «необитаемом острове», «рифмовка» безысходно разделяющихся жизненных противоположностей сосредоточивает в себе и осуществляет у Баратынского энергию мыслящего человека, углубляющегося в разрывы, контрасты бытия, заставляя их откликнуться друг другу, оказаться в общении. Интересно, что именно бытие-общение оказывается средоточием «моих стихов» Баратынского в одном из самых известных его произведений:

Мой дар убог и голос мой не громок, Но я живу и на земле мое Кому-нибудь любезно бытие: Его найдет далекий мой потомок В моих стихах; как знать? душа моя Окажется с душой его в сношенье…

Стиховые ритмико-интонационные связи присоединяют «в моих стихах» и к предшествующей и к последующей фразам, так что бытие поэта и сношение душ образуют единое (или единораздельное) стиховое слово.

Здесь, по-моему, можно увидеть одну из самых важных характеристик нашего «что». Я имею в виду смыслообразующее бытие-общение в том, что М. М. Бахтин определял как произведение в его событийной полноте, о чем уже шла речь в предыдущих разделах книги.

Конечно, это отношение-общение многих разных целых отличается от того, что У. Эко называл "ужасающе гомогенным архипелагом «деконструк-тивизма» 10 . Но в то же время и, казалось бы, предельно гомогенное и однородное «ничего, кроме текста» Ж. Дерриды в развертывании предстает как однородная множественность, в каждом моменте которой главным является не различие чего-то определенного, а различение в неопределимом никакой стабильностью движущемся отношении: «Цель анализа состоит не в том, чтобы поменять местами ценности бинарной оппозиции, а скорее в том, чтобы нарушить или уничтожить их противостояние, релятивизировав их от-ношения» 11 .