Чтение онлайн

писателя, создающего вокруг себя публику и заставляющего слушать себя

поневоле» Как известно, политические убеждения Тургенева тех лет, его мирный

«европеизм», о чем опять-таки довольно подробно пишет Анненков,— все это

давало основание для подобной характеристики писателя.

Лично для Тургенева, с его характером с его убеждениями, «художническая

пропаганда», о которой пишет Анненков, действительно была единственно

возможной и по-своему великой деятельностью, протекавшей в чудовищно

трудных условиях. Однако сам Тургенев даже и в те годы не исключал другого

рода деятельности. Тургенев, например, сочувствовал Бакунину, Герцену, был

близок к Гервегу. И если самому Анненкову тип парижского революционера 1848

года рисовался подчас в образе мелодраматического злодея Робера Макера (из

одноименной пьесы Бенжамена Антьера и Фредерика Леметра), о чем он и писал

в очерке «Февраль и март в Париже, 1848 г.», то Тургенев откликался на эту же

тему изображением баррикад в «Рудине» или такими зарисовками, как «Наши

послали!». Разница колоссальная!

По своим идеалам Тургенев был «западником», «европеистом», о чем он

сам писал много раз и на что совершенно справедливо указывает в своих

33

воспоминаниях Анненков. Но лично склоняясь к «умеренному» решению острых

политических вопросов, Тургенев вместе с тем сочувствовал Белинскому и

Герцену, которые любили Запад «всею ненавистью к николаевскому самовластию

и петербургским порядкам» (Герцен). И что самому Тургеневу-художнику была

близка именно такая любовь — это лучше всего подтверждают не

публицистические его признания, а прежде всего его художественные

произведения, написанные с горячей ненавистью к крепостному праву и с

глубокой любовью к русскому крестьянству.

Широко и обстоятельно комментируя молодость Тургенева, а затем

важнейший шестилетний период его творчества (1856—1862), отмеченный

созданием первоклассных социально-психологических романов, Анненков, помимо извлечений из писем Тургенева, сообщает массу ценнейших фактических

сведений из общественной и литературной жизни того времени. Он

воспроизводит малоизвестную тогда фактическую сторону разрыва Тургенева с

«Современником», рассказывает о том, как мучительно трудно, с какими

переживаниями и колебаниями протекала работа писателя над лучшим его

созданием — романом «Отцы и дети», как печатался этот роман и как он был

встречен различными общественно-политическими слоями русской читающей

публики.

Некоторые сцены воспоминаний — к примеру, сцена беседы робкого

Анненкова с бесцеремонным и развязным монстром реакции Катковым по поводу

«Отцов и детей» — очерчены так характерно, что напоминают страницы из

художественного произведения.

Анненков превосходно передает в своих воспоминаниях артистическую,

художническую натуру Тургенева со всеми ее сильными и слабыми сторонами.

Касаясь творческих исканий писателя, вынашивания замысла, он довольно тонко

характеризует эмоциональный строй мироощущения Тургенева при всех

свойствах его незаурядного ума, отшлифованного многолетней философской

выучкой и капитальной образованностью.

И Анненков безусловно прав, когда он, подчеркивая своеобразие

артистической натуры Тургенева, отметает то мелкое злословие, то плоское

понимание нравственного облика писателя и мотивов его поведения, а иногда

даже и творчества, которые не раз встречались в критике и мемуарной литературе

о Тургеневе.

Однако Анненков так упорно и так по-адвокатски настойчиво защищает

Тургенева от критики «слева» — со стороны Чернышевского и Добролюбова, со

стороны Герцена, а затем и молодого поколения революционеров-разночинцев,—

что за разговорами о своеобразии писательской натуры и ее исканий, за

рассуждениями о законах художественного творчества исчезает «нравственное

двоегласие» Тургенева и его политическая бесхарактерность, в чем писателя не

раз справедливо упрекали Щедрин, Герцен и другие. А получается так потому, что дипломатичный Анненков довольно искусно растворяет общественно-

политическое содержание фактов, которых он вынужден касаться, в разговорах о

житейском и общечеловеческом.

34

Политическая бесхарактерность Тургенева была прямым следствием его

либеральной позиции и не раз приводила писателя к «двоегласию» даже и в

художественном творчестве. Она особенно явственно проявилась в период

революционной ситуации в России (1859—1861) и ее спада в 1862—1864 годах.

Но кроме либерализма и политической бесхарактерности, которые привязывали

Тургенева к кругам Кавелиных и Анненковых, было у него и многое такое, что

отделяло его от них. И дело здесь не только в таланте.

Тургенев не без влияния либеральных кругов, с которыми был тесно связан, порвал с «Современником», стал печататься на страницах «Русского вестника», а

затем в течение долгого времени сокрушался и доискивался причин, почему так

случилось, почему он, друг Белинского и Герцена, лично и долго ненавидевший

Каткова, все же пошел в его журнал. Черта примечательная: таких переживаний

никогда не испытывают люди типа Кавелина.

После крупных разногласий Тургенев оборвал в этот же период

многолетнюю близость с Герценом и Огаревым, оскорбил их на допросе у

царских чиновников своим отречением от былой дружбы, а затем искренне

раскаивался в совершенном. Тургенев тянулся к молодому революционно

настроенному поколению, чувствуя, что именно там сила и будущее России, и в

то же время не верил в осуществимость революционных надежд.

Идейная неустойчивость Тургенева проявилась также и в том, что в ответ на