Чтение онлайн

требования Каткова, внимая советам своих «благоразумных друзей» из

либералов, в том числе и Анненкова, писатель все же стал переделывать «Отцов и

детей», имея целью принизить фигуру Базарова.

Анненков кое-что обходит в воспоминаниях, кое-что смягчает, кое-что

излагает в довольно туманном виде— и во всем этом чувствуется тенденция: лепить образ писателя по своему образу и подобию, представить Тургенева во

всем «правоверным» либералом, одинаково будто бы не приемлющим влияний ни

справа, ни слева. Анненков существенно обеднил духовный облик Тургенева, сузил связи его и отношения с различными общественными силами России, упростил картину его сложного и противоречивого творческого развития.

Анненков, конечно, прав, когда он подчеркивает в воспоминаниях

внутреннее единство творческого пути Тургенева: всегда шел своей дорогой, как

понимал ее, как чувствовал. Но этот путь, вопреки мнению Анненкова, никогда у

Тургенева не был прямым.

И по своим чрезвычайно разветвленным связям с представителями

различных слоев русской и европейской жизни того времени, и по своим

взглядам, и по своему чуткому художническому таланту Тургенев был вообще

неизмеримо богаче, сложнее и многограннее, чем он мог представляться и

открываться Анненкову — умеренному либералу, да еще взиравшему на писателя

со стороны ограниченных приятельских отношений.

Касаясь в ходе воспоминаний тех или иных произведений Тургенева,

Анненков нередко обращает внимание лишь на субъективное намерение автора, в

поле его зрения сплошь и рядом оказывается лишь субъективная сторона

тургеневских замыслов, объективная же сторона его творчества, то, что сказалось

помимо, а иногда даже и вопреки писательскому намерению, очень часто остается

35

в тени. В таких случаях Анненков-критик усиливает заблуждение Анненкова-

мемуариста. А без уяснения объективного смысла произведений писателя, смысла

подчас противоречивого, как это было сплошь и рядом у Тургенева, нельзя судить

и о духовном облике писателя.

Тургенев никогда не был либералом-доктринером или либералом-

политиканом, вроде Чичерина и Стасюлевича. Он не принадлежал и к

западникам-догматикам на манер какого-нибудь Потугина, которого Анненков в

своей статье о «Дыме» зачислил в продолжатели дела Белинского!

Тургенев всегда состоял на подозрении у реакционеров и либералов за свой

живой интерес к революционно настроенной молодежи, за свои приятельские

отношения со многими деятелями русского освободительного движения, за

смелую постановку в своих произведениях действительно важных, действительно

наболевших вопросов русской жизни. Правоверные либералы не способны на это.

Они как огня боятся одной постановки таких вопросов и всегда пытаются обойти

их «сторонкой». Подобных обходов немало встречается и в воспоминаниях

Анненкова о Тургеневе.

Из этого краткого очерка жизни и духовного облика П. В. Анненкова,

характеристики сильных и слабых сторон его мемуарных произведений, по

нашему мнению, можно сделать лишь один вывод: и по важности содержания, заключенного в этих мемуарах, и по мастерству авторского рассказа они

заслуживают того, чтобы их внимательно читали и изучали.

Лучшие из воспоминаний Анненкова — интересные и колоритные

документы своей эпохи. Когда речь идет о таких дорогих нам именах, как К.

Маркс и Белинский, Гоголь, Герцен и Тургенев,—мы благодарны каждому за ту

частицу правды, которую он сохранил для потомства об этих замечательных

людях.

На примере же взглядов и суждений самого Анненкова по различным

вопросам общественной жизни и литературы мы конкретно знакомимся с одним

из характернейших проявлений либеральной идеологии, в борьбе с которой

складывалась и мужала революционно-демократическая мысль России

В. Дорофеев

Литературные воспоминания

Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года

I

С самой Вены торопился я в Рим, к страстной неделе, и наконец привел

свой план в исполнение! Доехав до Анконы, я предпринял оттуда довольно

оригинальное путешествие, которое покажется баснословным, когда железные

дороги в Италии уничтожат последний отпрыск поколения ветуринов [извозчик

36

на дальние расстояния]. Я нанял в Анконе одного такого ветурина, человека уже

весьма пожилого и обладателя старой кареты, в которую дуло даже из спинки ее, и двух тощих кляч. Мне привел его cameriere (слуга (итал.) трактира, где я

останавливался в Анконе. Мы уговорились сделать путешествие к вечному городу

самым ускоренным способом, именно в одну неделю (200 итальянских миль

переезда или около 350 верст), причем попечение на прокормление меня в это

время и на доставление ночлегов возложено было тоже на возницу. Таким

образом, за 12 скуд, или 60 франков, он делался в продолжение трех суток моим

кучером, дядькой, сберегателем и полным хозяином моей воли. В этом

отстранении личной свободы, а вместе с тем и ответственности за себя и за свое

существование, было что-то очень приятное. Старик, весьма суровый с виду, но

плутоватый, как все итальянцы, живущие около трактиров и больших дорог, ни

разу не изменил горделивому слову, которым он возразил на мое беспокойное

сомнение касательно достоинства будущего провианта. «Signer, son galant'uomo

[Синьор, я порядочный человек (итал.)], — сказал он,—и все лучшее, что найдем

в гостиницах, будет вам представлено». И действительно, он был порядочным

человеком в этом смысле, но в другом отношении никак нельзя было его