Чтение онлайн

это тайна.

Имея в виду один из проектов освобождения крестьянства, всевозможные

проволочки с подготовкой реформы в правительственных сферах, Огарев писал

Анненкову 20 ноября 1860 года: «А может, оно и лучше, может, развязка из

движения общественного невольно выйдет... Тебе все будет не вериться... Но сила

обстоятельств сильнее твоего неверия».

На самом же деле Анненков не «не верил», как думалось Огареву а был

принципиальным противником той «развязки» с крепостными порядками, на

которую возлагали надежды революционные демократы. Поборник «свободы»,

«европеизма» и «гуманности», он искренне ратовал за отмену крепостного права, а вместе с тем так же искренне являлся убежденным сторонником помещичьей

собственности на землю и «порядка» на основе просвещенного абсолютизма, гарантирующего «образованному меньшинству» из имущих классов

преимущественное положение в государстве. По-видимому, в беседах с Герценом

и Огаревым даже и в 1860 году Анненков держался куда «левее», чем был на

самом деле, и в этом они очень скоро убедились.

В письме к Тургеневу, озаглавленном «На другой день» (то есть от 6 марта

1861 года, так как царский манифест, подписанный 19 февраля, был объявлен в

столицах лишь 5 марта), ликующий Анненков недоумевал, почему народ так

безразлично отнесся к «освобождению», <будто... не получал никакого сюрприза, а только должное, ему следующее и за держанное слишком долго неисправным

плательщиком».

В письме к тому же Тургеневу под названием «Три неделя спустя -(от 25

марта 1861 года) Анненков по-прежнему славословит грабитель-скую

крестьянскую реформу как «русскую революцию», которая, в от-личие от

западных, совершается «во благонравии и в какой-то ceрьезности». Но в этом же

письме встречаются строки иной тональности. «Положения» очень сложны,—

пишет Анненков,— иногда идут наперекор народным понятиям о праве и

собственности и уже повсюду образуют нечто вроде тяжбы между владельцем и

крестьянами».

Массовые крестьянские волнения в степной полосе, последовавший в ответ

на царский манифест о «воле» и захватившие частью и родную Анненкову

Симбирскую губернию, личные его взаимоотношения с крестьянами в родовом

поместье Чирьково показали, сколь далек он был в свое» либеральной утопии от

реальной действительности.

Правда, Анненков по-прежнему краснобайствует насчет того, что по своему

характеру реформа, дескать, соответствует «исконным условиям русского

народного быта», но в действительности, на примере своих же собственных

столкновений с крестьянами, он убеждается, что крестьянство мечтает о новой,

«полной воле», а потому и царские «Положения» означают не социальный «мир», а начало «войны, борьбы и столкновения» между помещиками и крестьянами.

Имея в виду предоставленное помещикам право полюбовно решать с крестьянами

вопросы о размежевании н выкупных платежах, Анненков писал в том же письме

13

к Дружинину из Чирькова от 12 июля 1861 года: «Добровольное соглашение так

же осуществимо, как царство любви на земле. Ничего не остается более, как

рабски следовать за буквой положения, что я и сделаю с облегчениями, какие

будут возможны, и тотчас же покину этот взволнованный, далеко не умиренный и

тайно озлобленный край».

В годы контрнаступления реакции, организованного царскими властями

вскоре же после объявления «воли», Анненков, хотя и с разного рода оговорками, оказался, вкупе с другими либералами, «в разношерстном стаде Каткова»

(Герцен).

В 1861 году он фактически и навсегда порывает с Герценом и Огаревым. В

1862 году на страницах катковского «Русского вестника» появляется

заключительная часть его памфлета «Февраль и март в Париже, 1848 г.». И

вступление к памфлету и само повествование об «умственной анархии», якобы

пережитой Францией в 1848 году, имеют целью предупредить русское общество

от повторения подобных «случайных» событий. В этом же году в «Современной

летописи», на страницах которой М. Катков с разрешения властей начинает

печатать клеветнические измышления о Герцене и Огареве, появляется статья

Анненкова «Письмо из Киева», проникнутая шовинистическими настроениями.

В 1863 году, в связи с выступлением Герцена и Огарева в поддер-жку

польского восстания, «трезвый» Анненков уже прямо и откровенно обвиняет

былых друзей в отсутствии политического чутья. «А что за год мы прожили?—

писал Герцен своей приятельнице М. К. Рейхель 28 августа 1864 года,— Даже

Павел Анненков и тот лягнул в письме».

В дальнейшем Анненков даже и теоретически пытался обосновать свой

отход вправо. По его мнению, крестьянская и судебная реформы шестидесятых

годов являются якобы столь крупными и радикальными социальными

переворотами «мирного» характера во всем строе русской жизни, что они в корне

исключают историческую потребность в революционной деятельности на русской

почве. Пореформенной России нужны, дескать, не Герцены, не Чернышевские и

даже не Базаровы, а «трезвые» деятели легальной и мирной будничной работы

вроде Калиновича из «Тысячи душ» Писемского или тургеневского Потугина из

«Дыма».

Сплошь и рядом эта реакционная концепция приводила Анненкова к

вопиющей неправде в критических оценках, к выпячиванию слабых и

замалчиванию сильных, наиболее ценных сторон того или иного произведения.

Например, в статье «Русская беллетристика и г-н Щедрин» (1863)

Анненков, хотя и неглубоко, но все же положительно оценивая сатиру Щедрина, вместе с тем недоумевал, почему писатель «снова возвращается к упраздненному

крепостному праву». По мнению Анненкова, крепостничество—«отошедший» в