Литературоведческий журнал №36 / 2015
Шрифт:
Проблема в том, что Канторович в понятной любому ученому попытке создать стройную и непротиворечивую теорию жертвует ради нее сложностью литературного текста, повторяя классическую ошибку другого ученого того же поколения – Ю.М.У. Тиллъярда. Тиллъярд открывает главу о «порядке» монологом Улисса из «Троила и Крессиды» (I:3) о космической гармонии, который незаметно переходит в советы Агамемнону, как лучше управлять войском ахейцев, используя слабости и человеческие особенности самых сильных воинов. Сочетание речи о порядке с макиавеллистским советом плохо укладывается в логику литературного текста как примера общественно-политической доктрины, но Тиллъярд этого не замечает. Его подход в принципе не учитывает субверсивный характер литературного текста и то, как он может проявляться в несоответствии речи персонажа и общего контекста произведения.
Возвращаясь к Ричарду, его падение и смерть при таком взгляде еще сильнее утверждает концепцию «двух тел» и власть «полой короны». Во многом такое прочтение укрепляется самой логикой исторических хроник как цикла, превращая Шекспира в сторонника «порядка» и сильной королевской власти 42 , а сами хроники – в стихотворную версию Холиншеда или Холла.
Не случайно между подходами Канторовича и Тиллъярда столько совпадений: оба используют литературный текст как иллюстрацию, оба пытаются создать более или менее неизменную «традицию», соединяющую Средние Века и Возрождение; органицистскую традицию, которая присуща в одинаковой степени всему обществу или, по крайней мере, его образованной части и одинаково распространяется через «фигуры власти» в школах, театрах и при дворе 43 . Литература, в конечном счете, «воссоздает» и «отражает» то, что рождается вне ее. Этим заканчивается фрагмент «Двух тел короля» о специфике художественного творчества: начав с того, что «живой дух» шекспировского искусства состоял в том, чтобы «раскрывать множественность сущностей, действующих в каждом человеке», Канторович через идею «поддержания равновесия» приходит к утверждению, что этот живой дух – «всецело в зависимости от того жизненного образа, который он вынашивал в сознании и который стремился воссоздать» 44 . Что же в этому духе «живого» и в чем особенность этого воссоздания, по сравнению с историческими хрониками Холиншеда? Венец Шекспира, как и корона Ричарда – «полый», и может быть надет на «бренное чело» любого автора.
42
См., напр.: Sinfield A. Royal Shakespeare: theatre and the making of ideology // Political Shakespeare. New essays in cultural materialism / Ed. by Jonathan Dollimore and Alan Sinfield. – Cornell Univ. Press, 1985. – P. 158–181 (в особенности фрагмент о постановках Питера Холла, p. 160).
43
Ср. с критикой Стивеном Гринблаттом «монологического историзма», озабоченного поиском «единого политического видения», предполагаемого связным и последовательным. К такой воображаемой «точке отсчета» привязывают литературоведческий анализ, чтобы доказать, что литература «отражает взгляды своего периода», но «с безопасного расстояния»: «The earlier historicism tends to be monological; that is, it is concerned with discovering a single political vision, usually identical to that said to be held by the entire literate class or indeed the entire population… Protected then from interpretation and conflict, this vision can serve as a stable point of reference… to which literary interpretation can securely refer. Literature is conceived to mirror the period's beliefs, but to mirror them, as it were, from a safe distance» (Greenblatt St. The Power of forms in the English Renaissance. – Pilgrim Books, 1982. – P. 5).
44
Канторович Э. Указ. соч. – С. 95.
Моя гипотеза – в том, что «Ричард II» – пьеса, в которой теория «двух тел» ниспровергается в той же степени, в какой и утверждается; что это пьеса о власти над собой, которая не сводится к встроенности в иерархию; и наконец, что эта хроника оказалась чрезвычайно важна не только для группы сторонников Эссекса, собравшихся на ее представление 7 февраля 1601 г., но и для драматургов следующего за Шекспиром поколения, которые превратили опыт Ричарда II в практику изображения «отсутствующего» монарха как образ власти интеллектуала.
Исключительно политическое прочтение хроники не оставляет лишившемуся короны Ричарду никаких реальных перспектив. Его гибель – дело времени, его корону надела на себя смерть. Слабые проблески наивной мечты о безмятежной жизни в речах короля соединяются с пониманием собственной обреченности 45 :
Готов сменять я свой дворец на келью, Каменья драгоценные – на четки, Наряд великолепный – на лохмотья, Резные кубки – на простую миску, Мой скипетр – на посох пилигрима… 46 Пусть я, кто стал ничем, стал неимущим, Ничем не буду удручен в грядущем… 4745
Здесь и далее русский перевод М. Донского цитируется по изд.: Шекспир У. Полное собрание сочинений: В 8 т. / Под общей ред. А. Смирнова и А. Аникста. – М.: Искусство, 1958. – Т. 3. – С. 409–514. Английский оригинал цитируется по изд.: The Oxford Shakespeare: Richard II / Ed. by Anthony B. Dawson and Paul Yachnin. – Oxford: Oxford University Press, 2011.
46
Ричард II. – C. 421.
My gorgeous palace for a hermitage,My gay apparel for an almsman’s gown,My figured goblets for a dish of wood,My sceptre for a palmer’s walking staff… (Richard II. Р. 224).47
Ричард II. – C. 487.
Make me that nothing have with nothing grieved,And thou with all pleased that hast all achieved! (Richard II. Р. 246).Страдание Ричарда неподдельно и глубоко, но почему он не может с ним сразу покончить, если в нем нет ничего, кроме страдания? Если невозможно самоубийство, то остается смерть в бою, подобно Ричарду III. В определенной степени это и происходит в сцене убийства, но почему это не случилось раньше, например в III:3 под стенами замка Флинт? Конечно, Шекспир ограничен рамками исторической реальности, но тогда зачем длинные монологи и бесконечный спуск короля в бездну унижения, растянувшийся на два последних акта? Именно в них Шекспир начинает далеко уходить от текста Холиншеда, вкладывая в уста Ричарда монологи, для которых в первоисточниках нет никакого соответствия.
На мой взгляд, ответ можно найти в сцене формального лишения Ричарда королевства. Канторович доказал ее соответствие церковному обряду лишения сана: («постепенно, предмет за предметом, [епископ] снимал с него все инсигнии, или священные ризы, которые он получил во время рукоположения, затем снимал с него одеяние клирика» 48 . Ричарда, разумеется, пока он жив, лишить мистического тела может только он сам:
Итак, смотри, как сам себя я свергну! – С главы сниму я непосильный груз, Из сердца вырву царственную гордость И выпущу из рук тяжелый скиптр. Я днесь смываю свой елей слезами, Я днесь свою корону отдаю, Я днесь с себя слагаю сан священный, Я днесь от всех отказываюсь прав. От почестей, от власти отрекаюсь… 4948
Канторович Э. Указ.соч. – С. 106.
49
Ричард II. – C. 486.
Now mark me how I will undo myself:I give this heavy weight from off my headAnd this unwieldy sceptre from my hand,The pride of kingly sway from out my heart,With mine own tears I wash away my balm,With mine own hands I give away my crown,With mine own tongue deny my sacred state,With mine own breath release all duteous oaths,All pomp and majesty I do forswear… (Richard II. Р. 245–246).Но это не только правовая формальность, и повторение «я» здесь не случайно. Процесс, выраженный в монологе Ричарда, можно назвать «раздеванием» или, более терминологично, «дивестицией» 50 . На первый взгляд здесь физическое тело убивает мистическое, снимая с себя одно за другим его элементы. Но, на мой взгляд, для шекспировской хроники важнее, не какое тело погибает, а какое остается после отречения.
Сможет ли Ричард говорить о себе «я», перестав быть королем? У Холиншеда эта проблема решается просто. После приведенного хронистом акта об отречении Ричард больше ничего не говорит даже в сцене убийства, хотя и борется за жизнь 51 . Право на речь переходит к другим – королю Генриху, епископам, даже убийцам Ричарда.
50
Шекспир употребляет этот глагол в схожей по контексту сцене отречения Короля Лира от престола: «Now we will diuest vs both of Rule, Interest of Territory, Cares of State» (I:1:49).
51
Его слова Холиншед передает косвенной речью: «He demanded of the esquier whie he did not his dutie». См. электронный текст «Хроник»:english.ox.ac.uk/Holinshed/texts.php?text1=1587_4942. Единственное исключение – предсмертные слова Ричарда: «…пусть дьявол заберет Генриха Ланкастера и тебя вместе с ним» (strake the esquier on the head, saieng The diuell take Henrie of Lancaster and thee togither). Интересно, что эта фраза не выделяется в отдельную строку, как Холиншед обычно делает с прямой речью.
Не так у Шекспира. Чем ниже падает Ричард, тем длиннее и путаннее его монологи. Какое «я» произносит их? Если это только «физическое тело», как оно мыслит – как король или как нечто новое и непонятное? Разумеется, Ричард все время возвращается мыслями к своей утраченной королевской власти, но это новое безымянное тело отнюдь не бесплодно: оно порождает мысли и пытается властвовать над ними:
Представим, что мой мозг с моей душой В супружестве. От них родятся мысли, Дающие дальнейшее потомство 52 .52
Ричард II. – C. 508.
My brain I’ll prove the female to my soul,My soul the father, and these two begetA generation of still-breeding thoughts… (Richard II. Р. 275).Интересно, что мозг здесь предстает как женское начало, дающее жизнь мыслям, оплодотворенным «мужской» душой.
Потомство, стоит добавить, которого он был лишен как король. Я полагаю, что тюремный монолог Ричарда в последнем акте, к которому зритель подготовлен постепенной развязкой остальных сюжетных линий, представляет нам новое, еще безымянное тело Ричарда. С одной стороны, это тело бесправного заключенного, ведущего «голую» (в терминах Дж. Агамбена) 53 или, точнее, «мучимую жизнь» (tortured life) 54 . Это тело по контрасту с физическим телом короля сохраняет память о былой власти и страдает от жестокого обращения. Но есть и другое тело, которое пытается мыслить о «вселенной», о том, какое место в ней теперь занимает «лишь я» и о свойственном этому новому телу (и его мыслям) недовольстве:
53
Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. – М.: Изд-во «Европа», 2011.
54
Уточняя Агамбена, этот термин предложил А. Эткинд. См.: Etkind A. Warped Mourning: Stories of the Undead in the Land of the Unburied. – Stanford, California: Stanford University Press, 2013.
Это тело абсолютизирует недовольство и приписывает его любому человеку («none contented»):
Но, кем бы я ни стал, – И всякий, если только человек он, Ничем не будет никогда доволен И обретет покой, лишь став ничем 56 .55
Ричард II. – C. 509.
And these same thoughts people this little worldIn humours like the people of this world,For no thought is contented. (Richard II. Р. 275).56
Ричард II. – C. 509.
But whate’er I be,Nor I nor any man that but man isWith nothing shall be pleased till he be easedWith being nothing. (Richard II. Р. 276–277).У Ричарда нет времени разобраться в соотношении новых и старых тел, они множатся и переплетаются в его монологе, как мысли нового тела. Король Ричард, который сам был «покрасневшим от гнева солнцем» (в оригинале – «недовольным», discontented sun, III:3), теперь признает право на недовольство за каждой мыслью, вне иерархий, и говорит о всяком человеке (any man).
Это новое тело, которое живет на сцене всего один монолог, судит само себя, слыша за доносящейся до него музыкой гармонию тела государства: