Чтение онлайн

Для Московского государства это означало почти полную потерю выхода к Балтийскому морю, того самого, которым до войны владела Россия. В целом Ям Запольское и Плюсское перемирия по результатам всей войны означали для Москвы признание своего поражения; они как бы подводили итог общей деятельности русского царя Ивана IV, явились обобщенным показателем его царствования, результатом всей его политики.

Изнурительная, тяжелая, кровопролитная Ливонская война наконец закончилась. В подобных случаях исследователи обычно переходят к подведению итогов и, конечно же, к указанию причин либо победы в войне, либо поражения в ней, в зависимости от ее исхода. В нашем случае итог войны лучше всех других историков подвел оставшийся неизвестным псковский летописец. Всего одной фразой, подкупающей своей лаконичностью и в то же время сполна отразившей суть произошедшего, он по окончании войны записал: «Царь Иван не на долгое время взял чужую землю, а вскоре, людей вдвое погубив, и своей не удержал».

Видимые, явные результаты войны освобождают нас от излишнего труда по выявлению каких-либо еще ее последствий. А вот что касается причин такого бесславного финала, то тут есть простор для полемики. Так, например, историк Б.Н. Флоря относительно главного результата Ливонской войны говорит:

«Расцвет «нарвского плавания», превращение этого небольшого городка под русской властью в крупный процветающий центр лучше, чем что-либо другое, показывает, что у русской государственной власти были серьезные основания для того, чтобы добиваться выхода к Балтийскому морю и установления прямых экономических связей со странами Западной Европы. Очевидно также, что, предприняв такие шаги, русское правительство неизбежно оказалось вовлеченным в конфликт с целым рядом государств, стремившихся установить свое господство на торговых путях, связывавших восток и запад Европы. Избежать перерастание Ливонской войны в крупный международный конфликт было совершенно невозможно, но был ли неизбежен столь плачевный исход этой войны для русского государства? Не привели ли к такому шагу ошибки и просчеты, допущенные самим главным инициатором войны Иваном IV, который, верно наметив цель, не смог найти верные средства для ее достижения? Будущие поколения исследователей, может быть, сумеют найти убедительный ответ на эти вопросы».

Это высказывание ученого для нас замечательно тем, что оно, как никакое другое, определяет отправную точку для дальнейших рассуждений, наиболее осязаемо указывает на предмет анализа тех событий, о которых идет речь. Оставим пока в стороне вопрос о средствах, так и не найденных русским царем для достижения своей цели. Еще раз вернемся к самой цели, поставленной перед собой Грозным, и которую автор приведенной выше цитаты считает верной, следовательно, он является сторонником взглядов царя на решение Балтийской проблемы.

Выше мы говорили, что многие наши исследователи оправдывают царя в его стремлении к завоеванию Ливонии необходимостью иметь морские ворота в Европу. При этом они упорно не хотят видеть того, что Россия, не имея на тот час морских ворот, тем не менее, имела морское побережье, которое для того, чтобы стать воротами, должно было быть соответствующим образом обустроено. Русскому царю показалось гораздо легче, удобнее и дешевле воспользоваться готовыми. И эти готовые находились рядом, правда, они были чужими. Ну, так что ж из того? Значит, это чужое следует завоевать, захватить силой. Сформировавшееся к тому времени у московских правителей имперское сознание, помноженное на вкус к завоеваниям и на безудержную страсть к наращиванию территорий, продиктовало именно такую цель устремлений, которую впоследствии, когда такие устремления в России станут твердой основой государственного мировоззрения и сутью национальной политики, многие наши историки и общественные деятели назовут верной.

Да, надо признать, что полоска морского берега, которым владела Россия в начале царствования Грозного, была мала. Но до тех пор, пока она не была приведена к необходимым нормам торгового мореплавания, то есть, пока на ней не устроены гавани, обеспечивающие прием и отправку судов с требуемой пропускной способностью, не подведены дороги, связывающие морские порты с внутренними районами страны и пр., ее нельзя называть недостаточной. Сначала нужно все это сделать, обеспечив приток караванов торговых судов из Европы и отправку туда своих. А вот когда всего этого будет не хватать для реализации накопленного в стране торгового потенциала, то можно будет говорить о том, что морского берега в русских владениях мало, и ставить вопрос о его расширении. Но даже и тогда приемы, с которыми русская сторона в середине XVI столетия принялась за такое расширение, будут называться военной агрессией.

Но Россия даже не попыталась использовать имевшийся у нее морской берег, который так и остался пустынным. И не следует приписывать достоинству московского завоевателя «расцвет нарвского плавания», которым восхищается историк, автор приведенной выше цитаты. Давно налаженное на Балтике судоходство и готовый механизм работы нарвских гаваней достались Москве в качестве военного трофея. Точно так же, как чуть позже все это было снова потеряно, а вместе с ним потерянным оказалось и свое, кровное, пусть даже и не обустроенное.

И здесь совершенно неуместны встречаемые иногда сопоставления положения дел в России накануне Ливонской войны, то есть в лучшие годы правления Ивана Грозного, и в начале царствования Петра I. Те же историки зачастую пытаются найти аналогию во внешней политике того и другого, что исторически некорректно. И дело даже не в том, что Петр, вступая в Северную войну, не замахивался ни на что иное, как лишь на то, что за 120 лет до него потерял Иван IV. И что при всей своей неуемной тяге к морю Петр ставил целью только вернуть некогда утраченное. А дело в том, что едва только выйдя к морю, далеко еще не имея даже той полоски, которой владел его далекий предшественник, вступив на Балтийский берег лишь в одной его точке, Петр тотчас же заложил в этом месте город и, толком не успев укрепить его, несмотря на внешнюю угрозу, стал возводить корабельную верфь, строить гавань и т. п. Вот в этом кроется принципиальная разница между Петром и теми его предшественниками, в том числе и Иваном IV, что ранее располагали морским побережьем, но не попытались из него извлечь и минимальной пользы.

Не будем говорить о предках Грозного, которые, имея выход на Балтийский берег, не попытались приспособить его к государственным нуждам. Вероятно, у них были более важные задачи. Но вот наступила эпоха Грозного, и к несомненным достоинствам царя следует отнести то, что он понял выгоду владения морским берегом. Тут еще надо сказать, что принадлежавшее до начала Ливонской войны России Балтийское побережье не вызывало серьезных забот в смысле внешней опасности. К этому времени давно канули в Лету, времена, когда в бассейне Невы гремели жаркие баталии новгородцев со шведскими пришельцами. Еще к началу XVI века, после вспышки очередного русско-шведского противостояния времен великого княжения Ивана III, здесь установилось довольно устойчивое равновесие. Поколебать его не смог даже разразившийся в канун Ливонской войны очередной конфликт Москвы с северным соседом, так что из всех отдаленных окраин русского государства трудно было тогда найти более спокойное место, чем низовья Невы. С севера граница со Швецией проходила по Карельскому перешейку, начинаясь от устья реки Сестры, и единственным военным форпостом Швеции в этом регионе оставалась крепость Выборг, но от русско-шведской границы она отстояла довольно далеко. По другую сторону невского устья принадлежавший русским Балтийский берег простирался до реки Наровы, то есть, до границы с Ливонским Орденом. Внешняя граница здесь отстояла еще дальше, чем граница со Швецией, но главное в том, что приближающийся к своему окончательному развалу Орден в силу своей крайней слабости давно перестал являть для Руси опасность. Обстановка сама располагала к спокойному, методичному обустройству Балтийского берега в районе невского устья, но Иван IV и близко не обладал необходимым для этого гением Петра.

Какое же решение принял русский царь в середине XVI века?

А на его решение повлияла-таки внешняя обстановка в регионе, но только в несколько ином ее понимании.

На северном краю русско-ливонской границы, в самых низовьях реки Наровы, на ее левом берегу, стояла немецкая крепость Нарва. Напротив ее, на правом, русском берегу Наровы, еще дед Грозного, великий князь Иван III основал город-крепость Ивангород, которому надлежало стать первым русским морским портом. Естественно, что шведы не пришли в свое время в восторг от появления на Балтике новой морской державы и предприняли ряд покушений на новый город, но безрезультатно. В конце концов, они отступились от Ивангорода, махнув на него рукой. Орденские же власти, в силу своей немощи, ко всем стремлениям Руси «ногою твердой стать при море» оставались безучастными с самого начала. Оставленный всеми в покое город вырос, но портом не стал. Несколько поколений ивангородцев с любопытством смотрели через реку, как встречает и провожает корабли соседняя Нарва. Русские люди так и не сумели вынести из этих впечатлений сознания того, что им никто и ничто не мешает поступать также. Зато их царь под воздействием этих впечатлений пришел к тому выводу, что проблема решается просто: Нарву нужно просто завоевать, а за ней заодно и всю Ливонию.

Мы не случайно провели этот экскурс в общем-то известную область, с которой знакомили читателя и ранее, дабы можно было лучше оценить степень верности намеченной царем цели. Давайте обратим внимание на одну деталь. Историк Б.Н. Флоря, отстаивающий правильность выбранного Грозным курса, в чем, кстати сказать, он не одинок, и на тех же позициях стоит целый ряд других наших отечественных исторических деятелей, в то же время приводимой выше цитатой утверждает, что «избежать перерастания Ливонской войны в крупный международный конфликт было невозможно…».