Чтение онлайн

«Присылаю твоему величеству книгу о Флорентийском соборе печатную; прошу, чтоб ты ее сам читал и своим докторам приказал читать: великую от того Божию милость и мудрость, и разум получишь; а я от тебя только одного хочу, чтоб святая и апостольская церковь с тобою в одной вере была, а все прочее твоему величеству от нас и от всех христианских государей будет готово».

Встречи как лично самого царя, так и его ближних думных бояр с гостем из Рима стали регулярными и продолжались в течение трех недель. Были затронуты все вопросы, причем ловкий, поднаторевший в словесной казуистике иезуит старался всем им придать одинаково важное значение, но все-таки больший акцент делал на союзе против турок и, как на духовной основе для такого союза, настаивал на единении церквей. «К царствам и богатствам, — говорил Поссевин царю, — которых у тебя много, к славе той, которую ты приобрел расширением земли своей, прибавь славу единения с верою апостольскою и тогда великое множество небесного благословения получишь».

На льстивые увещевания иезуита московский властелин отвечал:

«Мы никогда не желали и не хотим, чтоб кровопролитие в христианстве было; и Божиим милосердием от младенчества нашего чрез много лет кровопролитие в христианстве не велось. Но ненавидящий добра враг со своими сосудами ввел в Литовской земле новую веру, что называется Лютер Мартын; в ваших странах эта вера сильно распространилась; и как это учение утвердилось, так в христианстве и кровопролитие началось, а как и которым обычаем началось и почему между нами и Стефаном-королем недружба стала, мы тебе об этом после скажем; а теперь извещаем тебе, как нам быть в дружбе и любви с папою и цесарем Рудольфом. Что нынешний папа Григорий хочет между всеми нами, государями христианскими, мирное постановление утвердить, то нам приятельно и любительно. Его пресветлейшеству опасную грамоту даем, что послам его к нам приехать и отъехать добровольно; а дети наши в нашей воле: Иван, сын, еще государским именем не почтен, а Федор еще не в том возрасте, чтоб мог с нами государством править, и потому их в опасную грамоту писать не нужно, тем более что наше слово ни от кого превратно не будет, у нас не так, как в других государствах: дети, братья и вельможи превращают слово государево. Венецианцам в наше государство приезжать вольно с попами и со всякими товарами, а церквам римским в нашем государстве быть непригоже, потому что до нас этого обычая здесь не бывало, и мы хотим по старине держать».

Но главной для русского царя оставалась проблема мира с польским королем, и при этом он хотел сохранить для себя что-нибудь из Ливонии, дающее ему право на владение морским берегом, а потому далее Грозный говорил:

«Паны радные говорят, что если б Ливония была исстари нашею, то предки наши с нею перемирия не заключали бы: эта земля была особая, а у нас была вотчиною в прикладе, жили в ней все немецкие люди и писали перемирные грамоты с нашими вотчинами, Новгородом и Псковом, по нашему желанью, как мы им велим, точно так, как мужики волостные между собой записи пишут, как им торговать, а не так, как государи между собою перемирные грамоты пишут; Лифляндия была нашею прикладною вотчиною точно так, как у Стефана-короля Пруссия: пишется он прусским, а в Пруссии свой князь. Ты говоришь, чтоб нам собрать все свои силы на турецкого; но как нам это сделать, пока между нами и Стефаном-королем не будет мира? Мы велели послам своим поступаться, но он ни в чем меры не знает. Он просит у нас денег за убытки: он же нас воюет, нам же ему убытки платить; так не ведется и в басурманских государствах; а кто его заставлял убытчиться? Удивляемся, как это Стефан-король делает, что ни в каких государствах не ведется; уцепится за которое дело, да и хочет на своем поставить. Стефан-король тебе говорил, что не хочет с нами мириться до тех пор, пока не отдам ему обещанной земли, но этому как статься? Хотя бы ему ц уступили Ливонию, но вперед миру не будет же! Он и так на нас всю Европу поднял. Недавно к нам привели пленника, французского человека: ясно, что он на нас всю Европу поднял. Тут которому миру быть, что на одну сторону высоко, а на другую низко? Добро то мир, чтоб на обе стороны ровно было. Да и потому нам нельзя уступить королю всей Лифляндской земли: если нам ее всю уступить, то нам не будет ссылки ни с папою, ни с цесарем, ни с какими другими государями европейскими и поморскими местами, разве только когда король польский захочет пропустить наших послов. Король называет меня фараоном и просит у меня 400 000 червонцев; но фараон египетский никому дани не давал».

Но для Рима мир России с ее западным соседом не был главной целью устремлений, и то ли сам Грозный, то ли ведавшие переговорами бояре с первых встреч с римским послом это поняли. А потому дело надо было вести так, чтобы, не раздражая папского представителя отказами на его притязания, оставляя ему надежду на все его просьбы, уговорить сначала посодействовать перед Баторием, дабы склонить того к приемлемым для Москвы условиям мира, после чего можно будет перейти ко всем другим вопросам. На словах русский царь поддерживал идею объединения церквей и, конечно же, хвалил папу за мысль создания военного союза против турок. Но, прежде всего, Москве нужен был мир, и ради него царь уступал королю более шестидесяти городов как в Ливонии, так и в своих землях, завоеванных в последние годы Баторием. Грозный соглашался оставить в руках врага Велиж, Невель, Холм, Заволочье и даже Великие Луки, а это не просто потеря значительной части своей территории. В случае отдачи названных городов противнику литовские владения клином врезалась бы между смоленскими и псковско-новгородскими областями и тем самым создавали бы угрозу отторжения от Московского государства самых западных русских земель. Это означало крайне невыгодную для Москвы стратегическую обстановку на будущее. Но Грозный сознательно шел на это, единственно требуя оставить за собой Дерпт, Нарву и еще 35 мелких ливонских городков, что сохраняло бы России морские ворота в Европу.

Туманные обещания к союзу против турок и к объединению церквей царь не скупился подкреплять уступками на более мелкие требования Рима. Например, он разрешал итальянским купцам свободно торговать в России, держать при себе священников и молиться какому угодно Богу, правда, при этом строго оговаривал, что латинских церквей на московской земле нет и не будет. Так или иначе, но царские обещания и боярская изворотливость, помноженные на радушный прием, достигли своей цели, и после многих поражений московская дипломатия одержала, наконец, победу. Нет, не в дипломатической схватке с Баторием, ибо там условия, выдвигаемые московской стороной, по-прежнему останутся в категории неприемлемых. Пока победа была одержана лишь над римским иезуитом. Не продвинувшись на деле ни на один шаг в главных устремлениях Рима, Поссевин был вынужден взяться за посредническую миссию примирения русского царя с польским королем. Вообще говоря, победить в этом вопросе для московской стороны особого труда не составляло, ибо у нее перед римским послом была незыблемая позиция. И заключалась она в том, что Москва не может не только говорить о вступлении в войну против Турции или против какого-то другого противника, но и не может даже думать о создании военного союза, пока она находится в состоянии войны с другим государством. А коль скоро она не может вступать в военный союз, то зачем в этом случае ей нужно объединение церквей? Все сходилось на том, что в первую очередь московскому царю необходим мир с Баторием, все остальные вопросы можно будет рассмотреть позже. Иезуиту ничего не оставалось иного, как отбыть в королевскую ставку под Псков с мирными инициативами Москвы.

При прощании с Поссевином перед отъездом того к Баторию царь сказал ему: «Мы теперь тебя отпускаем к Стефану-королю за важными делами наскоро, а как будешь у нас от короля Стефана, тогда мы тебе дадим знать о вере».

Конечно, победа московской дипломатии, пусть даже всего лишь над папским посредником, оставалась лишь номинальной. Поссевин был достаточно политически дальнозорок для того, чтобы уже по одному только отказу в постройке на Москве католического храма не питать особых надежд в главном вопросе своей миссии, касающемся объединения церквей. В какой степени иезуит надеялся здесь на удачу, сказать трудно, но он понял, что, не примирив Грозного с Баторием, он так и не продвинется к своей главной цели. И он взялся за мирное посредничество всерьез и ответственно, так, как если бы у Рима в этом была собственная заинтересованность.

Нельзя сказать, чтобы у Рима не было совсем такой заинтересованности, во всяком случае, если суметь склонить воюющие стороны к миру на условиях, которые бы давали пользу стороне посредника. А найти такие условия и настоять на них иезуиту оказалось под силу. Оставшись с сомнительными перспективами на счастливое разрешение в своей главной цели, Поссевин приложил много усилий для того, чтобы выжать максимум выгоды от примирения польского короля с русским царем. Прежде всего, иезуит переступил через химеру беспристрастного посредничества между противниками и явно встал на польско-литовскую сторону. Католик Стефан Баторий, король католических Польши и Литвы, был ближе Риму, а потому, отдав под его владычество Ливонию, можно было ожидать обращение в католицизм и ее. Протестантство еще не успело как следует закрепиться на бывших орденских землях, на которых несколько сотен лет до этого господствовало католичество. Учение Лютера только-только проникло в эти края, следовательно, можно было рассчитывать на то, что, попав в подданство польской короны, население легко обернется к прежней религии.

Приступая к посреднической миссии, папский посол докладывал письменно в Рим:

«Есть надежда, что при помощи Божией, оказанной католичнейшему королю, вся Ливония скоро отойдет к Польше, и тогда не должно упускать случая к восстановлению здесь католической религии при короле, который среди забот военных не оставляет святых мыслей о поддержании и распространении истинной веры. Кроме того, на Руси, в Подолии, Волыни, Литве и Самогитии жители упорно держатся греческого исповедания, хотя имеют господ-католиков. Сенат и особенно король, подозревающий их верность, желает обратить их в католицизм, ибо найдено, что жители этих областей по приверженности к своим единоверцам-москвичам публично молятся о даровании им победы над поляками».

Итак, после первого знакомства с царским двором папский посол вновь отправился к польскому королю, которого он совсем недавно оставил пребывающим в недоверии к успеху посольской миссии, зато в излишней уверенности в своей скорой военной победе. При дворе Грозного остались двое служителей из Антониевой свиты. Иезуит нашел короля в осадном лагере под Псковом. Йервым делом по прибытии в ставку Батория посол известил Грозного о том, что король, несмотря на неудачу, полон решимости овладеть Псковом и что сил и средств у него для этого предостаточно. И далее, в продолжение всей своей миссии, Антоний, как мог, старался если и не запугать русского царя, то, во всяком случае, поддерживать его в уверенности насчет того, что шансов на сколько-нибудь счастливый исход кампании у него нет. С королевской стороной Поссевин пока вообще не мог вести предметных переговоров, поскольку Баторий твердо решил сначала овладеть Псковом, а уже потом диктовать Москве, а если потребуется, то и посреднику, свои условия. Единственно, на что соглашался король прямо сейчас, то это на мире при условии отдачи ему всей Ливонии, но Грозный царь, даже несмотря на последние поражения, еще не мог примириться с мыслью о потере всех своих прежних завоеваний.

Наконец, увещевания посла все-таки подействовали на русского царя, и тот, если и не устрашился соперника, то, во всяком случае, понял бесперспективность дальнейшей борьбы, потому как он вдруг пошел на уступки. Впрочем, не исключено, что и устрашился, ибо именно тогда, вскоре после отъезда посла к королю, рейд литовских войск под предводительством Кмита потревожил Старицу, и царь в страхе бежал в Александрову слободу, о чем мы рассказывали выше. Может быть, свою роль сыграл и тот факт, что в окружении царя плохо представляли истинное положение армии противника под Псковом, а положение это было близко к катастрофическому. Вероятно не зная этого, Грозный вдруг сообщил иезуиту свое последнее решение:

«Теперь по конечной неволе, смотря по нынешнему времени, что литовский король со многими землями и шведский король стоят заодно, с литовским бы королем помириться на том: ливонские бы города, которые за государем, королю уступить, а Луки Великие и другие города, что король взял, пусть он уступит государю; а помирившись с королем Стефаном, стать на шведского, для чего тех городов, которые шведский взял, а также и Ревель не писать в перемирные грамоты с королем Стефаном».

Другими словами, Грозный соглашался уступить все свои завоевания в Ливонии, которыми он пока еще продолжал владеть в обмен на возвращение ему захваченных королем русских городов. Это означало «статус-кво», Россия тем самым ставила себя в территориальные границы, с которых четверть века назад она начинала агрессию против Ордена. Но во всем этом нетрудно было распознать внешнеполитические расчеты царя на самое ближайшее будущее. Здесь он с головой выдает себя упоминанием о еще одном своем противнике, неуклюже раскрывая свои планы относительно Швеции. Даже у самого что ни на есть неискушенного в тонкостях внешней политики человека не могло оставаться сомнений в том, что, замирившись с польско-литовской стороной, Москва обрушит свой удар на северного соседа, и тогда Баторий, связанный только что заключенным миром с Россией, не сможет поддержать шведов. К тому же Польша по-прежнему продолжает претендовать на все ливонские земли, следовательно, ее настоящий мир со Швецией не крепок. Во всей этой ситуации царю Ивану, не говоря уже о возвращении своих только что потерянных кровных владений — Ивангорода, Яма, Копорья, Корелы, виделась перспектива захвата северных провинций Ливонии, которыми на тот час владела Швеция, а это, как минимум, Нарва, а в случае большой удачи, то и Ревель. Таким образом, московский властелин рассчитывал сохранить за собой море с готовыми гаванями, отчего и всю войну можно было бы считать успешной. Но в королевской ставке под Псковом легко разгадали такой ход кремлевского самодура, а потому в своих мирных инициативах там тоже затронули Швецию, но так, что видевшаяся ранее перспектива завоевания северной Ливонии исчезала из поля зрения самых оптимистично настроенных московских умов. Но об этом несколько позже, а пока инициативы оставались инициативами, и мирные переговоры папского посла с королевской стороной, несмотря на полную расположенность к ней иезуита, почти не продвигались вперед. Король тянул Дело, намереваясь во что бы то ни стало покончить с Псковом, а потому всю осень и начало зимы 1581 года как посольские, так и царские гонцы то и дело сновали между осадным лагерем и Александровой слободой, но постоянный обмен мнениями и бесконечное уточнение условий долго не продвигали давно наболевшую проблему.