Чтение онлайн

Зал зааплодировал, не обращая внимания на то, что Гавриил Попов стоит на своем председательствующем месте, всей своей застенчивой фигурой напоминая, что это яркое выступление не имеет никакого отношения к их повестке дня – изменению конституции. Правда, следующий оратор – депутат из Тульской области – говорил уже по делу:

– Мы, межрегиональная группа, – не дискуссионный клуб! Сегодня наша задача – создать свою политическую платформу. Нашим первым требованием должно быть: ликвидировать в конституции пункт о лидирующей роли партии в нашем обществе. Второе: изменить закон о выборах на прямые выборы. Третье – о печати. Чтобы у нас, оппозиции, был свой орган печати…

И вдруг из бокового входа на галерку возник Яков Александрович Сегель. Распахнув руки для объятий, он шел ко мне – по-прежнему стройный, высокий, красивый, в отличном голубом костюме, но совершенно седой.

– С приездом, дорогой! – и он обнял меня, как отец обнимает блудного сына. – Ты поседел там, в Америке!

– А вы прекрасно выглядите, – ответил я ему на «вы», всё еще чувствуя себя студентом перед уважаемым профессором.

– Слушай, старик! – сказал он. – У меня есть замечательная идея для совместного фильма! Нужна иностранная фирма. Ты можешь протолкнуть мою заявку в Голливуде?

– Боюсь, что нет. Я уже не работаю в кино, я пишу книги.

– Жаль… – Он смерил меня пристальным взглядом: – А сколько тебе лет?

– Полсотни уже, – усмехнулся я.

– Небось еще трахаешь баб, как тогда в Болшево?

– Ну-у-у… – произнес я смущенно, эти темы я еще никогда не обсуждал со своими профессорами.

– Конечно, трахаешь. – Он вздохнул: – А я уже нет. Не могу! – и, обреченно разведя руками, повернулся и пошел прочь.

Глядя ему в спину, сразу ставшую какой-то старо-сутулой, я вдруг подумал: «Господи, неужели и в революцию люди думают только об этом? И неужели и я в его годы буду думать только об этом?..»

Мастер допил цикорий из гэбэшной чашки (позже я выяснил, что эту чашку ему подарили в американском издательстве «Liberty» двадцать лет назад), помолчал, разбивая свой рассказ этой паузой, а потом продолжил:

– Эльдар Рязанов был полной противоположностью Якову Сегелю. Шумно вселившись в соседнюю комнату в «моем» коттедже, он тут же постучал в мою дверь: «Кончай работать! Помоги мне принести продукты из машины!»

Вдвоем мы пошли к его «Волге» и принесли в коттедж несколько желтых трехкилограммовых шаров сыра, с десяток палок сервелата и колец охотничьих колбас, кирпичи ветчины и буженины, завернутые в непромокаемую бумагу-кальку, три дыни и дырчатый ящик с узбекскими персиками. Я поинтересовался:

– Это из Елисеевского? У вас день рождения?

– Да нет! – отмахнулся он. – Это мы с тобой съедим за пару дней. Ну, и Нина нам поможет…

О романе Эльдара с Ниной Скуйбиной, самой красивой редакторшей (или самым красивым редактором?) советского кинематографа, знал тогда весь «Мосфильм», и весь Дом творчества «Болшево» радовался за них обоих. Но даже когда на вечерние чаепития на нашей веранде (закутавшись в плед, Нина всегда молча сидела на диване) к нам приходил еще и маленький худенький Эмиль Брагинский, постоянный соавтор Эльдара, – даже тогда я не знал, как мы справимся с таким количеством еды. Однако проходило три дня, и Эльдар говорил:

– Продукты закончились. Поехали в магазин.

Мы садились в его «Волгу», ехали в продмаг на Первомайку. Это был все тот же тысяча девятьсот семидесятый или тысяча девятьсот семьдесят первый, некоторые продукты еще были в советских магазинах, и Эльдар изумлял продавщиц:

– Какой у вас сыр? Советский? А голландского нет? Ладно, нам четыре головки. Нет, целиком четыре головки сыра! Так, а копченая колбаса есть? А какая есть?..

В моем детстве самыми знаменитыми – после Райкина – комиками были высокий и худой Тарапунька и маленький толстячок Штепсель. Не будь Рязанов и Брагинский выдающимися кинематографистами, они могли бы составить такую же эстрадную пару – широкоформатный жизнерадостный Эльдар и мелкокалиберный Эмиль, вся грусть еврейского народа. Вдвоем они написали сценарии лучших рязановских комедий – «Берегись автомобиля», «Ирония судьбы, или С легким паром», «Зигзаг удачи», «Вокзал для двоих» и др. Но в те дни, когда Эльдар уезжал из Болшево на «Мосфильм», Эмиль филонил и запоем, даже в столовой, читал в оригинале американские детективы в ярких мягких обложках. Однажды я с завистью спросил:

– Эмиль, откуда вы так прекрасно знаете английский?

– Я не знаю английский, – сказал Эмиль. – Точнее, я вслух не могу произнести ни слова из того, что читаю. Потому что я никогда не учил этот язык и не был за границей. Но читаю свободно – начал читать со словарем, а потом выбросил словарь и просто догадываюсь, что значит каждое новое слово, когда оно попадается в пятый раз…

А в году эдак тысяча девятьсот восемьдесят шестом я прочел в американской русскоязычной прессе, что в Торонто на кинофестиваль приезжает в составе советской делегации кинорежиссер Эльдар Рязанов. Жил я тогда здесь, в Катскильских горах, снимал небольшое бунгало, но телефон работал исправно, я вызвонил в Торонто директора фестиваля, выяснил, в каком отеле будет жить советская делегация, и… Ровно в девять утра я позвонил Рязанову в номер, но ответил мне не Эльдар, а женский голос, и у меня было меньше секунды, чтобы понять, с кем Эльдар прилетел в Торонто.

– Нина, с приездом! – сказал я. – Welcome to Canada!

– Привет, – ответила она. – Я так и подумала, что это от вас розы в нашем номере. Мы с Эликом будем через несколько дней в Нью-Йорке. Увидимся?

В Нью-Йорке, расставаясь с Эльдаром перед его отъездом в аэропорт, я открыл багажник своей машины, там лежали мои книги на русском и на английском.

– Возьми, – сказал я, – почитаешь в самолете.

– Ты с ума сошел! – сказал Эльдар. – Как я буду читать твои антисоветские книги в советском самолете?!

До конца советской власти оставалось еще целых пять лет.

Мастер снова взял паузу – ушел на кухню, сделал себе еще чашку цикория, а мне крепкого чая. Затем вернулся в свое кресло и сказал:

– Ладно, вернемся в конец шестидесятых. До конца советской власти оставалась вечность, точнее – даже предположить, что она когда-нибудь лопнет, грохнется и исчезнет, не мог никто, включая Андрея Смирнова, ярого антисоветчика и моего нового соседа по болшевскому коттеджу. В шестьдесят девятом Андрею, сыну знаменитого автора романа «Брестская крепость», было двадцать восемь, мне – тридцать один, а нашему с Андреем соавтору Вадиму Трунину – тридцать четыре. Втроем мы занимали зеленый коттедж, с Андреем Вадим писал режиссерский сценарий фильма «Белорусский вокзал», а со мной обсуждал идею нашего будущего сценария «Юнга Северного флота». Но из нас троих младший был самым яростным критиком советской власти, и каждый вечер наш коттедж слышал в адрес «мудрого руководства» то, что по тем временам тянуло если не на «вышку», то как минимум на «четвертак». Я дивился его громкоголосой отваге, Вадим отмалчивался, но в принципе в наших отношениях к Софье Власьевне царило полное единодушие. А поскольку это соседство длилось не день, не неделю, а месяцами – Андрей стал снимать «Белорусский вокзал» и ездил на съемки из Дома творчества, а мы с Вадимом трудились над своими сценариями, – это соседство вылилось в настоящую дружбу, я даже был шафером у Вадима на свадьбе. И каково же было мое изумление, когда они оба вдруг стали запираться от меня в комнате у Вадима, сидели там заполночь, даже от чай-коньяка отказывались. При этом ни одна из их пишмашинок не стучала, зато за их тонкой деревянной дверью шуршали какие-то бумаги. А когда утром мы уходили в столовую на завтрак, Вадим запирал свою комнату на ключ и предупреждал уборщицу тетю Дору, чтобы она там не убирала. Обиженный их секретничаньем, я стал приставать к обоим: