Чтение онлайн

Василий спохватился, что мучившие его вопросы невдомек ребятам.

— Понятно? — спросил Василий смущенно.

— Вы как-то непопулярно рассказываете, — небрежно сказал Сеня. — Но вы не огорчайтесь, Василий Игнатьевич. Рассказывайте нам почаще и научитесь!

Женя с восхищением взглянул на своего лихого друга. Сеня вскочил с обычной ловкостью, и все поднялись за ним. Ушли к шурфам. Черемных пристально смотрел им вслед.

Василий остался у костра и не пошел с рабочими. Подкладывал в костер и не хотел думать ни о чем. Потом его мысли незаметно вернулись в привычное русло и устремились со всей энергией в излюбленном направлении. Ему стало ясно и очевидно, что байкальская нефть необходима для него лично.

Но к шурфам он все-таки не пошел.

Он отдавал народу, как раньше отцу, все добытое, а сам получал свою ложку похлебки из общего котла. Как бы там ни было, а некоторая доля в этом горшке предназначалась для него. И он довольствовался. «Насколько легче и интересней заботиться обо всем народе, нежели об одной своей семье!»

У него были одни заботы и одни мысли с руководителями государства, — и он уважал себя за это. Но ему еще надо было найти нефть. Детское желание. Та детская игра осталась недоигранной.

Шурфы углублялись медленно, незачем было и ходить — не брать же образцы пород с каждого сантиметра.

И все же не идти, а вместо того подкладывать дрова в костер было необычайно трудно. И вовсе не потому он решил не идти, что не на что было смотреть. Все равно он проводил на разрезе все дни — не мог оторваться от шурфов и сам хватался за лопату.

Мысль не идти появилась только что: когда ребята своею волей отправились копать. Никто их не понуждал и не уговаривал — ни Черемных, ни Зырянов не говорили больше о работе в воскресенье. Вдруг поднялись даже без бригадира — вместо того чтобы дожидаться обеда, ушли так дружно, как будто сговорились.

— Усовестились едоки? Навряд, — вслух прикинул Черемных. — Заскучали, пожалуй. — И скучно запел:

Людей бы еще, крепильщиков.

— А может быть, заинтересовались? — рискнул Василий высказать самую дорогую надежду. — За мысом приходил Николай Иванович. Я велел ему там копать… Забыл я о нем, — сказал Василий виновато.

Если ребята действительно заинтересовались, не надо их подталкивать. Не надо совсем вмешиваться — даже целый день, даже два дня. Интерес — это дело личное, глубоко внутреннее и сокровенное, задушевное. Для этого нужна самостоятельность. В это надо втянуться, чтобы почувствовать ответственность — гражданскую ответственность за дело личного своего интереса.

Зырянов осторожно поглядел: таскальщики с откровенным любопытством озирались на него. Сегодня им хотелось, чтобы начальник подошел: увидел бы, что ведра не гуляют у них в руках — беспрерывно поднимают породу и без отдыха отправляются за новой ношей.

— Я до обеда сбегаю за ним, — сказал Черемных минут через десять.

— Девять дней с тех пор.

— А вы ему велели как?

— Работать и ждать.

— Он работает и ждет.

— Не может быть!

— У нас все туповатые, — сказал Черемных с гордостью за верность и доверчивость «наших туповатых». — Так что мы приспеем лодкой как раз к обеду, с тем кержаком.

Василий поглядел ему вслед. Черемных пошел к лесолому. «Так я и думал: они нашли проход в завале, когда удрали от меня».

День тянулся неспокойно, нервно. Зырянов едва высидел с книгой у палатки до обеда. Черемных не вернулся с завала, и Василий попросил Сеню раздать кашу.

А у ребят было прекрасное настроение, они даже похвалили кашу — впервые с тех пор, как начали работать на этой площадке.

После обеда обыкновенно начальник рассказывал что-нибудь. На этот раз Василий Игнатьевич молчал. Рабочие отдыхали, полулежа вокруг костра. Сеня прервал молчание — как всегда, развязно и дерзко:

— Василий Игнатьевич, расскажите о себе… Почему вы выбрали эту специальность — искать нефть?

Вопрос был малоинтересный, даже совсем неинтересный для ребят и задан только «для развития отношений»: Зырянов не захочет отвечать — и этим самым выдаст, обнаружит свою обиду, что и требовалось. Обижаются на своих, равных — на недостойных и младших не обижаются. Сеня добивался равенства. Зырянов и был равный — не из бывших господ и не из интеллигентов. Начальственная должность не делала неравенства. Черемных тоже начальник над бригадой. Но у Черемных нет превосходства, хотя он и старше и опытней всех рабочих, а во многом опытнее и Зырянова.

Василий Игнатьевич обладал каким-то личным преимуществом, не зависящим от должности и возраста. Неужели одно только образование дает ему такое непобедимое превосходство?.. Или — талант?

Чувства и мысли, тревожившие Сеню, не были доступны его менее развитым товарищам и получали у них иное понимание, более простое. Сеня дразнил начальника — они этим забавлялись и охотно поддерживали игру. Сеня оставался их коноводом, потому что он был ближе и понятнее Зырянова. Начальник не мог стать коноводом уже по одному тому, что опирался на мандат, полученный свыше, и платил казенными деньгами за работу. Конечно, за деньги они могли сделать кое-что, но душу, уважение не продавали и хотели показать ему это. Они относились ревниво к своей независимости.

Но все-таки с Зыряновым интересно было делать все, что он предлагал. Хотелось уже поработать на славу — помочь Василию Игнатьевичу и с его помощью показать себя тоже перед людьми!..

Неожиданно Зырянов заговорил.

— Мой отец служил на плотах лоцманом, — начал он медленно, поглядывая в сторону яркого моря, мерцающего полуденной синью.

И картины детства ярче моря вспыхнули перед его глазами, заслоняя притихшие воды, вялые волны озера. Небесная синь Байкала сменилась темной зеленью лесов на Выми-реке и сизым цветом кембрийских берегов…

— Мы плавали по мелким речонкам в скалистых, узорчатых берегах.

Меня, маленького, очень удивляли эти каменные узоры. Особенно поражался я тому, что узоры эти раскрашены в разные цвета. Часто линии узоров уходили под урез воды и вновь выходили из воды на некотором расстоянии. Я спешил с плота на берег при каждой возможности — увидеть возвращение линий, их смыкание. Я следил за связью их между собой.