Чтение онлайн

— Вы недовольны?

— Нет, я доволен. — Он осторожно поглядел на пышные украинские рукава до локтя и пояснил: — Мы совсем не теряем время на остановки для приготовления обеда.

Она рассмеялась: Зырянов опять похвалил себя. Ведь это он придумал дерновую подстилку под костер в лодке — и все сварилось дорогой. Только этим и хорош был ее стол в его глазах.

— Сказать вам, о чем вы думаете?

— Зачем? Я знаю сам, — рассеянно ответил Василий.

Задыхаясь от подавленного смеха, она спросила:

— Значит, вас не удивляет, что и я это знаю?

— Конечно, вам известно, о чем я думаю. О чем же другом я могу думать!

— Неужели вы теперь будете думать только о Полной? И ни о чем другом? Ни на минуту?

— Нет, в данную минуту я думаю не о Полной.

— О чем же?

— Как поймать последний пароход.

— Ну, и что вы придумали? — спросила она язвительно.

— Надо, чтобы пароход на траверзе Полной дал долгий свисток. Там хорошее эхо. Эхо передаст его вверх по Полной.

Она молча смотрела, как он ел — быстро, уставился в свою миску и кашу. И вдруг исподлобья… Так мгновенно взблеснули глаза и скрылись — но она увидела, что он все понял. И почувствовала страх, и тоже в свою миску опустила глаза, с колотящимся сердцем.

Страх, не испытанный никогда в жизни: убежать бы!

Неосторожно было кокетничать с таким человеком — в такой обстановке! Как могла она так легкомысленно?..

Ей уже казалось, что и страх ее замечен. Никогда еще так не билось… придержать сердце рукой… но он увидит… Она почти не сознавала, но знала точно, что не его испугалась, а себя — своей внутренней беззащитности против него. Что, если он понял и это… В лице жарко.

«Все-таки хорошо с его стороны, что он хоть не смотрит на меня… Но должна овладеть собой немедленно, не теряя ни минуты. Как быстро он ест!»

Он продолжал есть, и не знал об этом, и все быстрее ел, и совсем уже ничего не знал об этом — и уже не смел поднять глаза — чтобы она не увидела бешеной волны, поднявшейся из недр высоко, до уровня глаз, и грозящей подняться еще выше, покрыть лоцмана с головой, — и он ел все быстрее, чтобы удержать голову над кипящей волной — голову удержать, иначе… крушение на этом пороге…

Они в молчании доели рисовую кашу.

На каком пороге?

Цветаева переоделась на берегу в шерстяное темное платье и села за парусом, где не было ветра.

Сентябрь был очень ясный. Дни стояли теплые, но на реке дул сильный ветер. Лидия без конца любовалась рекой. Сама природа несла Лену и с нею вместе Лидию, летящую низко над водой, без всяких усилий обгоняя воду. Я сама веяние. Я — веяние!.. Девушка в темном платье испытывала бездоказательную радость самотека жизни, стремящейся и побеждающей, а нерассуждающей.

К вечеру ветер ослабел.

— Как вы думаете, Василий Игнатьевич, с какой скоростью мы теперь подвигаемся?

Он посмотрел на близкие, в ста метрах, скалы правого берега.

— Пять километров в час.

— А доплывем мы к Столбам до захода солнца?

— Через час они будут, — сказал он не задумываясь.

— Скажите, пожалуйста, — с насмешливой серьезностью спросила она, — мы идем по расписанию, без опоздания?.. Но вы свои плоты не водили по Лене! — Она вспылила наконец: — Вы побывали здесь один раз, три с половиной месяца назад!

— Этого достаточно! — сказал он хвастливо, как мальчишка.

Она мстительно взглянула на часы и мысленно помолилась: «Лена, не дай этому человеку торжествовать над нами!.. Леночка, он не мог запомнить две тысячи километров реки и берегов твоих с одного взгляда! Даже две тысячи стихов никто не запомнит с одного прочтения!»

Зырянов хвастливо улыбнулся про себя.

И в воображении мгновенно возникла картина: отец брал Васю за плечи, повернув лицом к правому берегу, и заставлял сказывать не про то, что мальчик видел на крутом, правом берегу, а как раз напротив — про то, что было за Васиной спиной в это время на левом, низменном берегу. И Вася сказывал по памяти про левый берег пядь за пядью, глядя на правый, и научился видеть глазами одно, а мыслью в это время — другое, противолежащее.

Отец Васи стоял на невысоком помосте на плоту и не отводил глаз от реки. Он произносил два или три слова, например: «Корму влево!» или «Поносну и корму вправо!», и молчаливые, беспрекословные гребцы — жена и старший сын — выжимали огромное рулевое весло, грубо вытесанное из целой сосны, или всей семьей наваливались на оба весла, на носу и на корме плота, и обливались жгучим потом сыновья и мать.

Лидия вглядывалась в дальнюю перспективу обрывистого правого берега, испытывая всемогущее очарование неспешной Лены и жалкое свое бессилие на необъятной самодвижущейся дороге. То, что дорога сама несла путника, лишало желания двигать ногами. Пешеход на берегу обогнал бы лодку. Незначительное движение еле улавливалось при такой ширине пути; вступало в противоречие с внутренним темпом чувствования у современного человека, отнимало перспективность у времени. В течение этого часа Лидии казалось, что целая жизнь исчезает в ничтожности, предавшись пустому величию равнодушного потока, отвратительной бесконечности.

Бесконечно, извилисто двигался мир реки мимо Васиного летнего дома на плоту. Нескончаемым узором наполнял целую жизнь Васи, охватывал крохотное сознание — и запоминался. То есть он входил в Васю и оставался в нем.

Именно таким путем обширность зримого расширяла сознание Васи и уже не заполняла его целиком… Сознание сравнялось с миром и стремилось охватить… Жадно поглощало мир. Зримое занимало все меньше и меньше места. А все больше и больше места заполнялось тем, что ушло из глаз, но оставалось в памяти и становилось видимым в воображении, в любой момент, по желанию.

Воображаемое, памятное накапливалось, не встречая никаких преград и теснот внутри Васи. А зримое всегда ограничено было довольно малым, досадно тесным, недостаточным полем зрения. И оно было бы еще меньше, если бы в него не возвращалось многое из памятного.

Добавление памятного к видимому становилось незаметно как бы чувствованием. Васе не надо было раздумывать о связи зримых следствий и скрытых причин: ему казалось, будто бы он прямо видит их. Глядя на поверхность реки, он будто бы видел глубоко под нею скрытое дно.

И вот уже зримое, такое важное и необходимое, стало слишком малым; воображаемое оказывалось обширным и тоже очень важным, потому что оно становилось пониманием зримого. Вася привыкал понимать живую струю в реке, как будто чувствовал, камень ли выбивает ее на поверхность, глубоко ли под ней этот камень. Очертание берега вызывало в памяти всю картину реки за поворотом впереди.

Солнце ушло за лес.

…Отец только одно твердил: для лоцмана нет незначительных, неважных мелочей на реке и на берегу. Все — самое важное, даже единственно важное, потому что как раз это одно, может быть, уцелеет, когда река изменит берега, и лес, может быть, сгорит или будет вырублен на берегах, и тогда по одной этой уцелевшей частичке старого, по камешку, замеченному когда-то, по извилине слоев в обрывах, но нутряному узору земли узнаешь местность и разберешься в мире, где ты есть. Наблюдай за узором и помни!