Чтение онлайн

Игнатий доверял Васиному чутью воды даже больше, чем своему опыту и знанию. Это наполняло мальчика ликованием. Вася с изумлением осознал себя ловчее и зорче отца и возмечтал быть зорче и ловчее всех в мире, то есть в родной деревне, а потом и на всех реках, где он плавал с отцом.

Но все-таки отец заставлял заучивать весь свет назубок.

Внимание Васи упражнялось каждый день в постоянном, неослабленном напряжении, от пробуждения и до сна, все примечать и ничего не забывать. Его память приучилась терпеть усталость и не поддаваться ни за что. Лоцманенок запоминал без пропусков непонятное наравне с понятным… покуда окончательно не заходило солнце за лесом и внезапно умолкали взбудораженные весь день птицы, а потом и костер погасал на берегу или на глиняной подстилке на плоту, у плывущего края воды.

Меркла Вымь-река, обесцвечивался лес, и берега останавливались в недвижимости… Тогда столь же внезапно исчезали в полной тьме и все образы виденного, смыкало крылья-веки взбудораженное воображение, погасало сознание — и Вася спал без памяти, как не было его, до солнечного нового и яркого восхода.

Голос Лидии насмешливо вернул Зырянова на Лену.

— Где ваши Столбы? — любезно спросила она и демонстративно подняла часы на руке.

Он молча показал на потемневшие нижнекембрийские известняки, мимо которых они плыли. Серая тень скрадывала неровности высокого обрыва, все сливалось в общий неопределенный, неразличимый известково-грязный, сумеречный, бесформенный фон без теней.

Но вот за кормою лодки солнце, отяжелевшее в высоте за лесом, выпало в разрыв речной долины. Почти горизонтальные лучи протянулись вдоль борта лодки и вдоль высокого обрыва и отделили от стены башенноподобные столбы; нет — расщепили стену на лес столбов, поднимавшихся крутым амфитеатром, и стена берега исчезла.

В глубоких тенях потонули основания столбов. Длинные, резкие тени быстро двигались и как будто сдвигали с мест самые столбы и высокие красные башни, соединенные арками. Тени перепутывали все и меняли, словно декорацию на сцене, пока солнце переплывало речной плес.

Лидия затаила дыхание от восторга, и неслышная лодка плыла в лепете Лены, засыпающей без сна и покоя.

Василий был взволнован своим успехом у Лидии, впечатлением, которое он произвел, и тихим, красивым вечером, довольно теплым. Уединением с Лидией в этом вечере. Хотелось говорить, говорить — воздействовать на эту девушку. Но что сказать ей?.. Любуется Столбами. Ждал нетерпеливо, когда кончатся Столбы. Боялся ее интеллигентности, культурности.

«Да, она — как все девушки: чувствует мужчину», — тревожно и прямо размышлял Василий и поглядывал туда, где Цветаева сидела за парусом — спрятала голову и плечи; и женские красивые линии сидящей обезличенной фигуры наводили на мысль, что она — как все.

Линии стали сравнимыми. Валька тоньше. Изящнее. Гораздо манительней.

Глаза стеснительно и неотвратимо тянулись к темным линиям шерстяного платья, преодолев почтительность, и робость отступила. Снова он обладал всею самоуверенностью и подумал с решительностью и беспричинным внезапным гневом, что если она — как все, тогда он не как все, и нечего ей бояться.

Он удивился тому, что он — не как все, и усмехнулся: конечно, он — как все. И ему надо, как всем, и не более того. Почему это он — не как все? А потому, что тут иное дело: не так он к ней относился, как к другим.

«Она честно испугалась, а я приложил общую мерку. Она плохой мысли обо мне — как я того и заслуживаю.

Но у нее я не заслужил. Не хочу, чтобы она — под общую мерку меня.

С Луковым не боялась — все лето. Меня испугалась — в первый день… Ну, Луков…

Небеля — не побоялась бы?. Он — благородный? Рыцарь!.. Но я докажу.

Но если она как все — тогда не надо ее!»

То, что было так не важно у Вали Соболевой, у жены в Соликамске, у бабенок на Печоре, оказалось неожиданно важно у Цветаевой, имело особенное значение… Какое? Не знал. Необычайное. Но почему же? Не думал.

Не думал, не знал; не предвидел, что есть иные чувства, сверх испытанных, и требования другие.

Но не может этого быть (чтобы — как все)! Вглядывался в сидевшую перед ним фигуру, и уже не общеженские линии, а вопреки сравнению — полные необъяснимой и ничем не обоснованной прелести линии Цветаевой, Лидии Максимовны, внушающей великое и радостное почтение — очень обоснованное, убедительное! Он испытывал чрезвычайную тревогу во всем теле и поразился необыкновенной мыслью вдруг: уже не это ли — любовь?..

Не на языке при случае болтается между лекциями, — а та, в стихах и в некоторых книгах — для красоты… Выдумали греки, объявили божеством… Недаром: тоже поповщина — для заморачивания головы гречанкам.

Вдруг это правда и на самом деле существует?..

Он услышал свой голос — без предисловия, беспричинно, бесповодно он рассказывал свое детство, с увлечением, вдохновенно и восторженно, не стесняясь неправильностей языка. Вода сумеречно шелестела и чуть отсвечивала, и Лидия Максимовна была не как все. Она понимала, что ему на воде лучше и естественнее было жить, чем на земле. Плот на воде — не менее прочная точка опоры для жизни, чем суша под ногами; только это — движущаяся точка опоры.

Земля была гораздо менее подвижной, чем вода, но тоже непрерывно двигалась — в сторону, противоположную движению плота.

Она двигалась со всеми своими неисчислимыми деревьями, а внутри нее, видимые в обрывах берегов, текли в тесноте на просторе твердые полосы коричневой, красной, серой земляной начинки, очень длинные полосы — как Вымь-река и вся Двина. Весь мир находился в непрерывном противоречивом движении, неплавном, убыстренном на стрежне, замедленном у берегов.

На земле жили люди — на берегах, на прогалинах в лесу и между болот. Все лето Вася нетерпеливо и молча дожидался встречи с людьми. Зимою худенький мальчик с яркими глазами и взмокшими льняными волосами под овчинной шапкой неудержимо скатывался с высокого берега на замерзшую реку, по залысинке, протертой в снегу. Потом нетерпеливо, с веселой компанией, взбирался обратно.

Его нетерпение относилось не только к земному тяготению, позволявшему скатываться, но мешавшему подняться на берег; а он еще не знал, что сила одна и та же, ему и враг и друг в одно и то же время. Его нетерпение относилось ко всему замороженному, остановленному миру, где оставалось почти единственное доступное веселое движение — на ледянках, но слишком короткое и все на том же месте.

Вода и земля приморожены были друг к другу и остановлены на долгое, почти бесконечное время. Этот мир тесно ограничен был одним-единственным белым цветом — и радостным, и малосъедобным. Он также ограничен был неизменным холодом, рыхлым снегом и тихоходными ножками мальчика.

В доме матери все, и даже отец, жались к печке, и было голодно-просторно день за днем в опустевшем и стесненном мире.

Но земля великолепно раздевалась из белоснежной шубы, и Вася переселялся в разнокрасочный, скороподвижный и недолгий летний мир отца. Вася в одной рубашонке бегал на теплых бревнах плота, нырял в холодные омуты, сплывал с отчаянной смелостью на шумных перекатах, где мускулистая вода толпится и толкается и маленькому мальчику страшно одному, но весело убежать от отца.