Чтение онлайн

Она могла сделать то, что не может сделать орех: в любую минуту выйти из клещей. И свободно дышать полной грудью. Значит, она не была орехом и ей не грозил крах.

Верхушки легких задыхались, лямка не впускала в них воздух. Только нижние ребра чуть-чуть раздвигались. Ну выйди же из клещей, выйди! Почему ты не выходишь? Чего же ждешь?..

Не надо наваливаться всей тяжестью в лямку. На секунду остановись — и сними. Ты не задержишь цепь. Они не осудят тебя. Другие женщины тянут не так, как ты!.. Нет, это неправда.

И я перестану быть шишкой.

И не надо!.. Почему я не выйду из лямки?.. Сама не знаю.

Позднее, после обеда, во время отдыха, Лидия думала: «Почему я не освободилась из лямки?» И, отдышавшись, ответила себе: «Потому что в лямке я наиболее свободна. Я вовсе не покорилась лямке. Совсем наоборот: я ее выбрала. Лямкой я отвоевываю мою свободу у якутской зимы, которая хочет приковать меня. И — отвоевываю мою личную независимость среди четырехсот…»

После обеда Таня поплакалась:

— Миленькая Лида, ты тоже задыхаешься в лямке?.. Или надо ее как-то иначе надевать! Я не знаю, как ее надевать!.. Да, тебе легче — ты впереди!..

— Я не знаю, Танюра, может быть, впереди мне легче…

— Нет, ты скажи: разве возможно повеситься не с падения, а с ходу? Не отрываясь от земли, а наоборот — упираясь ногами в землю?.. Ах, если бы эта петля отрывала от земли — сразу масса воздуха ворвалась бы в легкие и я способна была бы взлететь! — Таня уже смеялась и болтала вздор.

После обеда это показалось смешно и Лидии.

А потом — она только подняла лицо и открыла рот, чтобы выпрямить горло и захватывать немножко больше воздуха — лучшее из всего, что она желала бы иметь во рту. И когда стало невмочь, она попыталась поднять руки.

Руки, так свободно отдыхавшие, оказались тяжелые и вялые, совсем без мышц. Но Лидия не удивилась. У нее не оставалось самого незначительного свободного излишка сознания, необходимого для того, чтобы удивляться. Она только огорчилась и подняла ноющие руки, как мешки с теплой водой, и слабо схватилась за петлю, выжимающую из нее последние капли воздуха.

Ее уши слышали звенящий стук. Это кровь билась где-то. Лидия ощущала свое распухшее лицо и смутно подумала, что не узнала бы себя в зеркале. Но это было обманчивое ощущение от прилива крови.

Кружилась голова. Перед глазами колебался берег и плыл не вперед, не назад, а венчанием — вкруговую, — и казалось, что заколдованный омут закружил ей голову, хотелось упасть в него, — ах, как хотелось упасть! Но лямка держала.

— «Вспотели, выбились из сил… Потаща, ноги задрожат, да и падут в лямке среди пути ниц лицом, что пьяные…» — вдруг сказал Савва за ее спиной.

Без лямки она могла бы упасть. Она упала бы непременно, потому что захотела этого и решила не противиться больше. Но лямка с бесчувственной неумолимостью поддерживала ее, и Лидия возненавидела изношенную, серую, мертвую тряпку, которая держала в эту минуту всю ее жизнь на ногах.

И опять гулкий шепот за ее спиной:

— «Вспотели, выбились из сил… Потаща, ноги задрожат, да и падут в лямке среди пути ниц лицом, что пьяные…» — Господи, откуда же это у него?..

— «Озябше, встав, еще попойдут столько же и паки упадут…»

Она не сознавала, что продолжает тянуть. Она и не тянула — а тянулась к белой земле, к снежно-пушистой купальной простыне. Она падала. Но лямка оттягивала ее кверху, назад. Назад! Со страшной силой, безусловно превышающей силы Лидии и вес большого тела. Поэтому она упиралась ногами в гальку и не только всею своею тяжестью, но — главное — всеми силами души сопротивлялась и не покорялась лямке, а физических сил уже не было.

За восемь часов они проходили едва пятнадцать километров. Шуга очень тормозила ход судов и становилась тяжелее с каждым днем. У берега появилась полоска льда и быстро расширилась.

Вечером буксир и баржа приблизились к влажной, стеклянистой кромке и сейчас же примерзли. На тонкий лед положили доски, и лямщики перешли на баржу.

— Это невыносимо! — пожаловалась Лидия утром Зырянову.

— Я предупреждал в Усть-Куте, что будет тяжело.

— Да, вы сказали, что придется тащить рюкзак. Но где же это видано, чтобы рюкзак тащили не на спине, а на барже?! Вообще это безумие: пусть нас не везут на барже, но зачем мы везем баржу?.. Вы обманули меня в Усть-Куте. Меня и всех.

— Я не хотел, чтобы вы остались, — сказал он с неожиданной смелостью.

— Да?.. Значит, вы думаете, я испугалась бы тащить баржу?

— Теперь я этого не думаю, но тогда думал, — сказал он непростительно честно, по-мужски.

— Значит, тогда вы думали?

Она неторопливо повернулась спиной к нему и пошла вдоль бечевы. Бечева лежала на земле, раскинув лямки, чудовищной мертвой многоножкой. Ни один из четырехсот лямщиков не подумает подойти к бечеве, пока в головной лямке не встала шишка.

Лидия подняла грязное полотенце. Немедленно подбежал Савватей Иванович. Над рекой прогремел залп его голосовых связок:

— А ну!

Несколько человек топорами освобождали баржу от ледяного припоя.

Бечева, оживая, поднялась с земли, извиваясь, и вытянулась, напряглась. Баржа отлипла от берега, привязной канат ослабел, и Василий отвязал его. Лидия уперлась ногами в гальку, покрытую снегом. Она ловила ногами опору и проталкивалась вперед, в необычайно тесное, выжатое пространство без воздуха, плотно свитое из пеньки, жесткое, как лямка. Впереди не было никого, но за Лидией шло множество людей и заставляло ее уходить безостановочно вперед, иначе она остановит всех на узкой бечевной тропе.

— «Озябше, встав, еще попойдут столько же и паки упадут…»

«И я взирал на них, лежа: яко искры огня, угасали. Ринулся во мне стремливый дух…» Как у Зырянова… «И воскликнул им: «Мучьтеся хорошенько! Не оглядывайтесь назад!» Ах, боже мой, так это же для меня он говорит!

Эти удивительные древние слова, зажигающие таким странным восторгом. Не оглядывайся назад, Лида! Через любые мученья — с решимостью вытерпеть — вперед!

И как будто не было мягкого снега и твердых кожаных подметок между колючими камнями и бедным, побитым телом. Лидия надавливала ногой на острые камни и теснила тугую тяжесть, бесконечно вытягивающуюся. Ее никогда не удастся вытянуть до конца, а только до обеда и опять — до ужина. И все же это был предел, пусть незавершенный, неокончательный конец, пусть на самое малое время — но прекрасный, счастливый маяк передышки.