Чтение онлайн

— Ну что тебе? — спросил он, неуверенно глядя на жену.

Она вошла в спальню и опустилась на край постели, спиной к нему. Несколько секунд они оба сидели неподвижно.

— Ты должен мне сказать, что за дела были у вас с Гуидо. Я хочу знать, почему он дал тебе деньги, на которые ты купил новую лавку, — произнесла Розанна Паскуалетти тихим голосом и, повернувшись к мужу, посмотрела ему прямо в глаза.

Полковник Винья уважением не пользовался. Прискорбное обстоятельство, которое его наверняка огорчило бы, если бы он отдавал себе в этом отчет. В самом деле, Винья был человеком, которого никто не называл «хорошим», все как один отзывались о нем: «в общем, хороший». Разобраться в характере полковника и по-человечески понять его поступки можно было, лишь заглянув в его детство и отрочество. Они были одинаково тяжелыми: сначала — бесконечные болезни, потом — унылый колледж для неимущих учеников. В ту пору и сформировался нынешний Винья — ничем не примечательный, но и не такой уж скверный. Так или иначе, никто не ставил его ни в грош.

Жена Виньи горевала о том, что в свои шестьдесят лет поздно спохватилась: напрасно хранила она мужу верность, растратила на него жизнь и любовь, хотя наверняка заслуживала лучшей участи. Винья занимал весьма высокую должность шефа следственного отдела карабинеров Рима, но начальство считало его середнячком, слабо разбирающимся в политике и слишком преданным замшелым традициям — казарменный дух то и дело прорывался в манерах и образе мыслей полковника. Подчиненные, напротив, считали, что Винья чересчур увлекается политикой и, следовательно, ненадежен, двуличен, лишен собственных убеждений, а главное, чуткости к людям. В следственных и судебных органах, в Капитолийском дворце [44] единодушно полагали, что полковник — просто жалкий осел.

В анекдотах про карабинеров, ходивших в этих кругах, Винья обычно был главным действующим лицом, а уж если не он сам, то кто-нибудь из его ближайших подчиненных. Полковник об этом даже не догадывался и широкие улыбки на лицах судейских принимал за искреннее проявление симпатии.

Разговоры о том, что полковник Винья в глубине души радуется смерти Де Дженнаро — а они настойчиво ходили среди офицеров следственного отдела, — не соответствовали истине. Винья за долгие годы совместной работы почти полюбил Де Дженнаро. Конечно, ему было в чем упрекнуть капитана. Прежде всего в его тесных связях и сотрудничестве с некоторыми судейскими и, наконец, в этом его проклятом обыкновении рассматривать факты сами по себе, без учета того, какое влияние они могут оказать на, казалось бы, незначительные, но важные в целом обстоятельства.

Вот уже двое суток большую часть рабочего дня полковник Винья посвящал тому, что газетчики называли самым громким политическим преступлением года. Первым делом следовало добиться — пусть эти лживые писаки выкинут из головы, что речь идет об убийстве политическом. Не желая дискредитировать беднягу капитана, Винья все же пустил слух о том, что Де Дженнаро слыл отчаянным бабником и в своей частной жизни сорил деньгами. Впрочем, это была сущая правда.

Одновременно набирала обороты в высшей степени эффективная машина следственного отдела — к обычному служебному рвению прибавлялось желание (вполне законное, кто может отрицать?) до конца выяснить обстоятельства гибели своего сослуживца, однако первые результаты расследования были пока скудными. И полковнику Винье приходилось с точностью ювелира взвешивать их, прежде чем направить полковнику Россани — чиновнику министерства внутренних дел, с которым он непосредственно имел дело.

Кроме того, имелась еще одна загвоздка — этот олух Балестрини. Полковнику сразу не понравилось, что Де Дженнаро воспылал любовью к этому размазне, воображающему, будто он знает все наперед и судебной полиции остается лишь следовать его указаниям. Теперь этот педант, этот зануда, возможно, мучается угрызениями совести из-за того, что послал на гибель Де Дженнаро, тогда как сам направо и налево отпускал преступников на свободу; поэтому-то Балестрини и взялся за расследование обстоятельств гибели Де Дженнаро с таким невиданным пылом, которого не одобряет даже его приятель — заместитель главного прокурора. «Уж не знаю, до чего хочет докопаться Балестрини, тем более что он почти не знает, по какому следу шел бедный капитан. Он мне сам признался», — сказал Де Леонибус, сидя в своем новом кабинете. Еще один неприятный тип, но у него хотя бы хватает ума не лезть в сложные, запутанные дела, предоставляя разбираться в них следственному отделу.

Значит, первое — не выпускать из поля зрения Балестрини, второе — восстановить общую картину дела, расследование которого Де Дженнаро вел в своем обычном стиле, то есть в одиночку, ни о чем не докладывая не только судебным властям — это в общем-то не так уж обязательно, — но и ему, своему прямому начальнику. Выполнить обе задачи было не так-то просто — о том, насколько широко разрастается дело, Винья смутно догадывался. Оставалось только надеяться, что результаты расследования, собранные воедино, не вызовут цепной реакции, проще говоря, не начнется такая кутерьма, когда дело полностью выходит из-под контроля и в конечном счете оборачивается всем во вред.

Был предобеденный час пик, и они застряли в уличной пробке. Сидя рядом с потным водителем и задыхаясь в раскаленной машине, полковник Винья сейчас думал о Де Дженнаро. Утром на совещании руководства в кабинете Де Леонибуса Балестрини заявил, что будет продолжать разрабатывать вполне определенный «след», о котором в их последнюю встречу ему докладывал капитан. Он имел в виду запись телефонных разговоров некоего Гуидо Паскуалетти — о нем долго распространялся Россани, когда вызывал их к себе в министерство. «В общем, я думаю, капитан начал именно с этих магнитофонных записей», — заметил Балестрини. «Только будьте осторожны и не споткнитесь на том, на чем споткнулся Де Дженнаро», — предостерег его Россани. Он хотел напомнить Балестрини о разнице между офицером карабинеров и следователем прокуратуры: они все равно что краснокожий и белый, оказавшиеся в пустыне. Один из них знает, как выжить, а другого ждет гибель в первый же день. Россани пытался дать понять помощнику прокурора, что держаться так, будто ты неуязвим, — просто глупо. Судейских ухлопали предостаточно, и большинство его коллег уже начало беспокоиться о своей шкуре. Но всегда находятся чудаки вроде Балестрини, которые думают, что судейский чиновник, как офицер «синих касок» [45] , может спокойно разгуливать между враждующими сторонами и не бояться пуль. Даже плевок, полученный в рожу во время допроса, не заставил Балестрини призадуматься, и он как ни в чем не бывало заявляет, что пойдет дальше по тому следу, который стоил жизни Де Дженнаро.

«Я сумею позаботиться о своей безопасности», — сухо сказал Балестрини на прощание. И полковник Винья лишь сдержанно кивнул ему, не скрывая, что эта ненужная бравада его раздражает. И главное, черт возьми, упрямый очкастый мальчишка относился к Де Дженнаро, в конце концов всего лишь простому капитану, куда с большим уважением, чем к нему. Едва Балестрини ушел и они с Де Леонибусом остались одни, тот попытался как-то загладить резкость коллеги. «Он не совсем в себе, потрясен, уверяю вас, ведь я-то хорошо его знаю. Тем более в последнее время у него не все в порядке со здоровьем… и…» Конечно, уж если один судейский чувствует необходимость оправдывать другого, то очевидно, что Балестрини ведет себя неправильно. Жаль только, что заместитель прокурора не может постоянно видеть и слышать, как этот зануда лично или по телефону треплет им нервы, требуя от полковника и от всего отдела неведомо чего.

Ясно одно — наверно, уже в пятый раз за сегодняшнее утро отметил полковник, — ясно одно: если расследование причин и обстоятельств гибели капитана и даст какие-нибудь результаты, будет необходимо (Винья сжал кулаки, повторив про себя слово «необходимо»), чтобы министерство решило, в какой мере их можно огласить, предоставить в распоряжение дьявольски лживых и абсолютно не поддающихся контролю журналистов. В этом Винья был сам глубоко убежден еще до того, как услышал мнение полковника Россани, который особо подчеркнул: господин министр и его канцелярия советуют проявлять сдержанность с представителями прессы. «…Главным образом из соображений общественного порядка», — повторил Россани в конце встречи. Повторил дважды, подняв вверх указательный палец, — он всегда так делал, когда хотел подчеркнуть важность своих слов.

А «общественный порядок» старик Винья уважал так же свято, как уважают собственную мать.

— Извините, но девушка настаивает, — робко доложил Винченти. Он имел обыкновение наполовину просовываться в дверь, подавшись всем телом вперед, и Балестрини всегда казалось, что курьер вот-вот упадет, уткнувшись носом в пол, — поэтому так хотелось поскорее его выпроводить.

— Я же сказал, что занят, — пробурчал Андреа. Он так устал, что был не в состоянии даже повысить голос. Курьер решился попробовать доложить еще разок, прежде чем Балестрини вновь уйдет с головой в работу.

— Ну, что еще там?

— Она говорит… извините, доктор, но я подумал, что, может, стоит вас опять побеспокоить. Она говорит, это касается капитана Де Дженнаро.

Балестрини сразу же забыл о сопроводительной, которую сочинял, и вновь надел очки.

— Кто она такая?

— Не знаю, фамилии не разобрал. Вроде иностранка.

— Проводи ее ко мне.

— Меня зовут Грэйс Демпстер, — проговорила девушка еще с порога и решительно двинулась к Балестрини, протянув ему руку. Ободряюще улыбнувшись, следователь пригласил ее сесть. Стул скрывала от Балестрини кипа бумаг, но он наверняка должен был стоять справа от стола.