Чтение онлайн

— Хорошо, полковник. Из чувства уважения к следственному отделу я подумал: раз бедняга Де Дженнаро тоже оттуда… совершенно верно, но теперь вижу, что ошибся. Поручу расследование судебной полиции, а если понадобится, сам буду вести слежку и производить обыски.

— Браво, — захлопал в ладоши Бауэр, — я бы для начала произвел обыск здесь, в окрестностях, поискал бы хороший ресторанчик. Уже час дня, старина.

— Как? Ты проголодался?!

— Ты-то — нет, я знаю. Но уже стало традицией, что мы с тобой при встрече обедаем вместе. И потом, часам к четырем я должен написать статью, и если мы толком все обсудим… кстати, сколько, по-твоему, заседатели просовещаются?

— Кто знает. Но думаю, приговор не вынесут до позднего вечера.

— Прекрасно. Разделим обязанности, старина. Ты угощаешь аперитивом, я — обедом.

— Подожди, остался еще один телефонный звонок. Не волнуйся, я быстро.

Стекла кабинета были довольно грязные, но Бауэр все время с удовольствием разглядывал улицу и по привычке набивал табаком трубку.

— Майора Армани, пожалуйста… Да, это я, Балестрини.

— Еще хочешь поругаться? — спросил Бауэр.

— Нет, тут ссорой не пахнет. Армани — начальник отдела судебной полиции, человек… очень сообразительный. А… понятно, и сегодня больше не вернется? Да, понял… До свидания.

Он с яростью бросил трубку и так резко отодвинул стул, что тот ударился о стену. Улыбаясь про себя, Бауэр наконец набил трубку. У этих маленьких удобных трубок один недостаток — табак выгорает как раз тогда, когда только входишь во вкус.

— Ну, двинулись? — спросил Андреа.

— Куда же ты меня поведешь?

— Куда пожелаешь. Если хочешь, можем сделать спагетти у меня дома. Или же…

Бауэр представил себе пустую, унылую квартиру, атмосферу запустения, сплошные возгласы отчаяния («Ох, куда же девался майонез? Подожди, наверно, за баночкой с…»). Он пожал плечами, притворяясь, будто ему все равно, где обедать.

— Мне захотелось пельменей по-римски… знаешь, я дал обет съедать в день по тарелке пельменей по-римски, — прошептал он с мечтательным выражением лица. Но его уловка оказалась излишней — Балестрини и так сразу согласился.

В коридоре их внимание привлек спор между пожилым господином, похожим на адвоката, и наглого вида крашеной блондинкой (ей сильно за сорок, подумал Бауэр), которая в чем-то его упрекала. Бауэр собрался было зло пошутить на их счет, когда какой-то молодой человек, словно только что принявший ванну, остановил их.

— Поздравляю тебя, Андреа, — сказал он с улыбкой, — защитники, бедняги, рыдали. По-моему, ты их просто изничтожил.

— Я сказал то, что думал.

— Доктор Балестрини, — вмешался в разговор пожилой курьер, с трудом приподнявшись из-за стола у входа.

— А, Винченти, выздоровели?

— Где там, — ответил Винченти, безнадежно махнув рукой.

— Когда вы были в суде, вас здесь спрашивала одна женщина… синьора Анна.

— Я такую не знаю.

— Говорила, будто должна убирать у вас завтра ут…

— Ах да, в воскресенье!

— Она сказала, что завтра прийти не сможет и позвонит вам в обед или вечером.

— Понял, — ответил Балестрини и пошел дальше по коридору. Бауэр взял его под руку.

— Тут еще оставили для вас пакет, — догнал их курьер. — Я, когда заболел, хотел передать его Фрушоне, да потом забыл…

— Что в нем?

— Не знаю. Его принесла та женщина… фамилия сверху написана. Когда я ответил, что вас нет, она сказала: «Я, пожалуй, зайду попозже. Но пакет лучше оставлю». И попросила передать вам.

Бауэр с любопытством смотрел, как Балестрини разорвал большой желтый конверт и обрывки бумаги посыпались на плитки пола. Из конверта выпала пленка на необычной металлической катушке.

— Что это? — спросил Бауэр, указывая на катушку, и его поразило возбуждение, вдруг охватившее Андреа. Он смотрел на него, Бауэра, невидящими глазами.

— Что? Быть может, черт побери, первый подарок фортуны.

— То есть?

Курьер тоже разинул от удивления рот. Лишь пожилой господин и крашеная блондинка, равнодушные ко всему вокруг, продолжали громко пререкаться.

— Винченти, побыстрее раздобудьте магнитофон.

— Прямо сейчас? — с ужасом воскликнул Бауэр.

— Ах да, ты же умираешь с голоду, бедняга, — спохватился Балестрини и засмеялся.

— Это я, Балестрини, — сказал он, ничего больше не добавив.

— Только что вынесли приговор, — поспешно ответил судебный чиновник. — Двадцать четыре года тюрьмы.

— Спасибо.

Он посмотрел на телефон с мрачным удовлетворением и вспомнил, что почти то же чувство испытал совсем при других обстоятельствах. Стойкий запах ладана, телеграммы, бессонная ночь, десятки лиц в нелепых траурных костюмах. Потом все эти голоса и ощущения слились в одно кошмарное предельно четкое видение, и, когда в конце всей фантасмагории черный сверкающий гроб председателя с претенциозными бронзовыми украшениями опустился в могилу, он подумал: «Слава богу, теперь все уже позади».

Балестрини с трудом оторвался от навязчивых воспоминаний и снова точно навис над письменным столом, который начинал все больше походить на его стол в прокуратуре. Правда, здесь было меньше бумаг и папок, но они лежали в еще большем беспорядке, а огромный магнитофон, одолженный ему Вивианой Якопетти, занимал добрую четверть стола.

Потом он дважды прослушал пленку. Первый раз, чтобы хорошенько оценить значение всех записанных разговоров, а второй — чтобы снять с нее копию, запечатать и передать на хранение судебной полиции. Копия эта предусмотрена бюрократическими правилами, ему самому она не нужна. Самые важные отрывки разговоров он и так выучил наизусть. Он склонился над своими заметками — белым листом бумаги с судорожно корчащимися фигурками на полях.

— Пункт первый, — тихо сказал он. — Что намечалось на седьмое июля, которое упоминается несколько раз?.. «Необходимо перенести все на срок после седьмого…» «Сколько времени еще осталось до седьмого июля?»… Сказано это было весело и встречено тоже радостно. А потом уже шли намеки: «…тот момент, когда мы сможем наконец действовать всерьез» — и далее: «Еще два месяца придется потерпеть». И больше ничего. Участники этих телефонных разговоров, судя по тону, уверенные в себе, самодовольные, остерегались, однако, входить в подробности.

У Балестрини с первого же прослушанного разговора сложилось твердое впечатление — сдержанность собеседников объясняется только тем, что бессмысленно вновь обсуждать план действий, уже согласованных в малейших деталях, вплоть до традиционных рукопожатий и тостов.

Ему не удалось определить личности всех подозреваемых, которые часто называли себя лишь по именам. Но и то немногое, что он узнал, ошеломило его. Три фамилии он установил точно. Другие — лишь предположительно. Так, например, «Эрсилио» — по некоторым особенностям голоса — возможно, генерал Мартальяти, назначенный около года назад командующим корпусом карабинеров. Но как это проверить? Как проверить, не принадлежит ли жирный, вкрадчивый голос, коротко подтвердивший свое участие в вечерней встрече у Сантоночито (депутат парламента?), человеку, чьи передачи он не раз слушал по радио и телевидению? А не попросить ли на РАИ [49] ленты с записями этих передач и не сравнить ли оба голоса? Но тогда не избежать широкой огласки, которая может повредить делу.