Чтение онлайн

Проснулся Фарра в слезах умиления и поспешил разбудить Аврама. И рассказал ему все. И поверил ему Аврам и горячо поддержал.

И свершилось то, что возвестил отцу несчастному Вестник во сне: в тот же день, еще до полудня, пришел к шатрам незнакомый человек, бродяга по виду, спросил Фарру и, когда был представлен, рассказал горькую правду о судьбе Арана. И вызвался сразу ехать Аврам за семьей брата, чтобы вырвать ее из лишений и предотвратить этим смерть их безвестную. Благословил Фарра Аврама на долгий путь, но попросил послать весть Нахору, чтобы разделил он с ними горечь потери и радость чудесного обретения, и чтобы присоединился после к отцу и брату для выхода из земли Халдейской. И был послан человек к Нахору, чтобы пришел сын к отцу и оставался с ним в отсутствии Аврама. И снарядил Аврам караван из пяти верблюдов со всем необходимым для дальнего путешествия, и взял людей, сколько надо, и бродягу, принесшего весть долгожданную, упросил за великое вознаграждение быть им проводником к шатрам беглецов. И вышли они уже на следующее утро из окрестностей Ура в сторону пустыни дикой. А одна из верблюдиц в караване была плодной и вскоре разродилась в пути, из-за чего пришлось им замешкаться на один день.

А Фарра все эти дни горько плакал о смерти Арана, не переставая, – и от слез нескончаемых ослеп.

Караван плывет по пустыне. Со спины верблюда это бескрайнее море песка не кажется столь гибельным и непреодолимым. Всю тягость преодоления взяли на себя выносливые животные. Плывут они, плавно раскачиваясь, по вязкому песку без заметных усилий, словно скользят по траве бархатной весенней. На высоте двух метров от поверхности раскаленного песка воздух кажется заметно живее – он не стоит огненной стеной, он чуть движется тысячами невидимыми струями, донося издалека обещание живительной прохлады. А на гребне высокого бархана, когда вереница животных добирается до него, на миг удается людям вдохнуть полной грудью бодрящей свежести налетевшего ветерка.

Лот сидит на большом белом верблюде позади своего дяди Аврама. Он впервые сел на это страшное и великолепное животное. Мерно передвигаются верблюды на своих длинных узловатых ногах, выгнув мохнатые шеи и покачивая хрящеватыми горбами. Мерно переваливаются меж их горбами деревянные седла, покрытые тюфяками. Раскачиваются, словно проваливаясь, на седлах люди из стороны в сторону и вперед-назад, и трудно без привычки удержаться на месте, и начинает кружиться голова, и бродит тягостно пища в животах.

У его отца верблюдов не было. У отца в стаде было несколько ослов – это Лот помнит хорошо. Осел тоже животное созданное Богом для службы человеку, но с верблюдом его не сравнить по мощи и терпеливому величию. Лот крепко держится одной рукой за петлю из пальмовой веревки, привязанной к палке, укрепленной поперек седла, а другой – за кушак своего дяди. Над ним тонкий полог на четырех жердях, специально сооруженный Аврамом, чтобы не так донимало солнце нещадным жаром племянника. Лоту хорошо, он с интересом смотрит по сторонам, словно впервые увидел пустыню. Впервые за последние годы чувствует он себя свободным от непомерной ответственности за семью, которую взвалила на него – почти ребенка – судьба. Теперь с ними дядя – он обо всем позаботится. Лот оборачивается и видит мать с бесчувственной Нехамой на руках. На третьем верблюде едет Рухама. Дальше еще один верблюд, навьюченный необходимыми в дороге вещами. А последняя верблюдица идет без седла и рядом смешно семенит, вскидывая ножки, верблюжонок.

Не думал Аврам, что семья его брата так обнищала, иначе бы караван оказался меньше. Ничего в имуществе этих одичавших в пустыне людей не оказалось стоящего, чтобы взять с собой – все хлам да рвань. Все их добро теперь – это они сами да большой круглый камень в перекидной суме, притороченной к седлу. Не стал спорить с племянником Аврам, когда Лот попросил взять эту булыгу с собой – лишь мудро усмехнулся. Вот еще козы вяло плетутся за старым козлом вслед каравану уже второй день. Но что это они встали и сбились в кучу? Понятно – обессиленный вожак откинул копыта. Аврам делает знак одному из людей и тот круто заворачивает верблюда, снимая на ходу с плеча лук.

Нехама умерла ночью. Как впала в забытье от горячки за два дня до спасительного приезда дяди своего, так и не очнулась до часа смерти. Не отпустила ее пустыня, стала Нехама выкупом жестоким за их чудесное спасение. Не довелось ей увидеть кущ зеленых да рек голубых. Не довелось побегать по шелковистой прохладной траве, попить вдоволь воловьего молока, поесть досыта сочного мяса. Никогда больше не улыбнется она ласковому солнцу, не зальется смехом в играх детских, не будет водить хороводы с подругами, не зажгутся ее милые щечки с ямочками стыдливым румянцем от восхищенного взгляда юноши…

Похоронили Нехаму на рассвете, выбрав для погребения самый высокий бархан. Холмик невысокий песка на горе песчаной – вот все, что останется от Нехамы. Первая же буря заметет этот холмик, если раньше не разорят его птицы хищные.

Лот встает с колен и идет к белому верблюду. Лот достает из сумы камень круглый желтый с разноцветными прожилками – самое дорогое, что осталось у него в память о жизни в пустыне – и кладет его в изголовье холма погребального. Пусть камень этот останется с ней, пусть он бережет ее покой. Пусть Бог, что в небе, увидев этот камень средь бескрайних песков, вспомнит о душе невинной, отлетевшей до времени. Пусть даст этой душе в жизни загробной то, что так скупо отмерил на земле – радости умиротворения.

Плачет Лот навзрыд, трясутся его худые плечи. А мать стоит рядом и глаза ее сухи. Не осталось у нее слез для Нехамы – все их выплакала долгими одинокими ночами, вспоминая любимого мужа и думая со страхом о судьбе детей своих. Если бы она могла заплакать, может быть и боль в сердце чуть утишилась? Разрывается ее сердце материнское от невыразимой скорби, но молчит Такха каменно, лишь прикусила губу до крови.

– Пора! – бросает Аврам сурово, и первым отходит.

За ним остальные идут к верблюдам и начинают вьючить животных в дорогу. Вот и мать ушла, пошатываясь, ведя за руку испуганно хныкающую Рухаму. А Лот все сидит на коленях у могильного холма сестры своей и воет от боли, мотая головой из стороны в сторону. Люди смотрят на него снизу и терпеливо ждут. И всем им отчего-то стыдно. Быть может оттого, что неспособны они так же страстно любить и болеть неистово душой за родного им человека, как мальчишка этот странный?

Все изменилось вокруг. Вышел караван на большую дорогу, где устроены предусмотрительно для страждущих путников колодцы с прохладной чистой водой, где пестреют на горизонте шатры скотоводов, где в оазисах пышных раскинулись селенья богатые и где белеют в тени каменистых холмов небольшие города за крепостными стенами, в которых нетрудно найти пристанище в домах постоялых, поесть лакомств в харчевнях, а на пестрых базарах купить необходимое или диковинное.

Даже воздух здесь другой – смешались в нем тысячи ароматов. И легкий ветер, что дует постоянно. Как встанет солнце и нагреется земля, дует он в спину горячей струей, словно подгоняя путников подальше от мертвой пустыни. А как солнце зайдет, дует с севера знобкой прохладой, так что по ночам уже приходится укрываться одеялами в шатрах.

Спит Лот в шатре дяди своего. Спит беспокойно. Выходит он иногда посреди ночи, чтобы вдохнуть воздуха влажного, что приносит ветер с родины его отца. Смотрит на бескрайнее небесное поле, усеянное звездами словно цветами, смотрит на огромную изумрудную луну, вглядывается в темноту горизонта, будто пытаясь увидеть в ней скрытые до рассветного часа чудеса грядущего дня. Странное лихорадочное возбуждение чувствует он в последние дни. Все ему непривычно, все тревожит своей чрезмерной красотой. Привык он к однообразию скудной жизни в пустыне. Привык к жизни суровой на грани смерти. И бежит Лот, забыв про стыд, от смутной тревоги в шатер матери своей – тихо проскальзывает сквозь полог, находит на ощупь край одеяла и спешит прильнуть к родному телу. А мать словно ждет его – вот уже ее рука ласковая зарылась в его кудри и сухие горячие губы прильнули к его прохладному лбу. И сразу становится спокойно на сердце Лота. Целует он руку его ласкающую и засыпает счастливый, чтобы чуть свет, разбуженный шепотом материнским, убежать в шатер дяди, где ему быть положено.

Но однажды, проснувшись в шатре дяди и выйдя из него, чтобы пойти к матери своей с утренним приветствием, не находит Лот шатра ее – будто и не было его на месте, где был поставлен с вечера. И бежит Лот обратно в шатер Аврама, будит его, дерзко тряся за плечо, и пытается что-то объяснить, глотая от испуга слова. А Аврам лишь хмурится недовольно и требует, чтобы Лот вышел и подождал снаружи, пока он не оденется. И выходит Лот, недоумевая. А потом появляется дядя и, даже не оглянувшись на место, где стоял шатер Такхи, направляется к костру, на котором уже исходит паром похлебка утренняя. И берет Аврам чашу глиняную, в которую услужливо налил человек отвара, отпивает из нее два глотка мелких и тогда лишь говорит Лоту, стоящему над ним, глухим голосом, не смея глянуть в его сторону: