Чтение онлайн

– А меня, – продолжил Владимир Владимирович Гава-Левинский, – мои первые родители назвали так в честь святого и равноапостольного князя Владимира. Хотя некоторые придерживаются иной версии, будто меня назвали так в честь Путина. (Общий смех). До 12 лет я был обычным ребенком, пока однажды не увидел яркую вспышку, озарившую моё сознание. Это мерцание забрало меня из одной семьи, где мама говорила на запретном языке, а папа – на мове, и где я носил фамилию Гава, и перенесло в другую, где папа говорил на польском, а мама – на идише. Это были для меня совсем чужие люди, но они почему-то стали уверять меня, что я их сын и фамилия теперь у меня Левинский. И эта раздвоенность, эта амбивалентность с тех пор всю жизнь преследует меня.

Я родился и почти всю жизнь прожил в Донецке, но постоянно чувствовал, что на самом деле всё это время я жил в Сталино. Умудрился получить два высших образования, но сами понимаете: от такого объема знаний вполне можно свихнуться, ибо как говорил Соломон, «от многих знаний многие печали», а Грибоедов назвал это «горем от ума». Меня стали преследовать галлюцинации. Их я описал в своих двух последних книгах и стал преданным мушкетером её величества Шизофрении.

Расщепление сознания привело меня к тому, что под своей двойной фамилией я стал писать интеллектуальную прозу для элиты, которая высоко оценила мой бред, а под псевдонимами вылепил из дерьма почти сто детективных романов, которые, как пирожки, расходились среди быдла. Серед тих дикунів, що не звикли митися, как назвал их один из судей Конституционного суда, запретивших использование руского языка во всех сферах.

Это раздвоение так меня угнетало, что вскоре я напрочь отказался от своих «халтурных книг» (их вы не найдете в википедии и не увидите в моей официальной библиографии), потом от родного города, затем от своих многочисленных родителей, (я бросил их всех на произвол судьбы и сбежал в мать городов руских). Слава богу, что меня приютил там мой друг Юлий, за что я ему безмерно благодарен. Потом, правда, я перебрался в сельскую развалюху, где и живу до сих пор. И, наконец, я отказался от родного языка. Свой последний роман «Сивая Кобыла» я написал уже на мове, на котором пять лет назад и двух слов не мог связать.

Он прослезился, но поскольку руки были заняты, две слезинки так и застыли у него на щеке.

– Каждый одержим своим демоном, – продолжил он. – Кто-то, подобно Фаусту, выбирает себе Мефистофеля, а кто-то Морока – демона обмана и беса в маске смерти, который морочит мне голову уже много лет. Благодаря ему я вижу то, чего нет, и всякий раз даже родные люди не узнают меня. Поэтому я и пришел к Богу. Я стал церковнослужителем и несколько лет подрабатывал звонарем в Преображенском соборе.

Я никогда раньше не задумывался, по ком звонит мой колокол. Ранее он звонил одной земле, а теперь он звонит другой. Когда в Донецк зашли вооружённые люди, я не мог идти их убивать, я ведь писатель, а не солдат, и оружия у меня нет. Но делать что-то нужно? И поэтому каждый день я пел на колокольне: «Ще не вмерла», – он всхлипнул, и по лицу его вновь потекли слёзы, – а после того, как я уехал оттуда, меня не стало, я умер, но почему-то живу. Меня нет, но я… Господи, собери нас двоих воедино и укрепи! – Разорвав круг, он вдруг широко перекрестился, после чего вновь подал руки Хелен и Тюхе. – Как видите, я теперь в полном здравии, но иногда бывают рецидивы. Поэтому мне сейчас не до любви. Но я надеюсь на лучшее.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала Агния. – Ну, а теперь ваша очередь, – обратилась она к следующей участнице.

– Меня зовут Леся Мудра, и я не психопатка (мило улыбнулась всем она). Хотя и подвержена всяческим депрессиям, которые периодически волнами накатывают на меня. Сама я из Днепра, но как поэтесса сформировалась в столице. Пробовала себя сначала в патриотической поэзии. Но поняла – не моё. Я стихийная и часто люблю плыть против течения. Мне захотелось звучать естественно. Такой и стала для меня эротическая поэзия (её глаза на миг широко раскрылись и округлились). Даже диссертацию защитила на эту тему, что было непросто. Так что я, в какой-то степени кандидат эротических наук. Теперь же подобные диссертации уже посвящают мне, называя меня женщиной-метафорой, и рисуют картины, где я изображена сиреной-русалкой с крыльями, как у ангела, и с короной на голове. И даже сравнивают с несравненной Ульяной, которую я держу сейчас за руку.

– Так это вы и есть та самая Леся? – с удивлением посмотрела на неё фурия Ульяна и в привычной своей манере, разделяя чуть ли не каждое последующее слово с нарастающей злобной интонацией, неприятным голосом продолжила, – с которой меня постоянно-сравнивает … и ставит-в-один-ряд-со-мной … этот-странный-критик-Родик?

– Как видите, – смутилась поэтесса Леся.

– Всё понятно, – с изысканным волынским пренебрежением в голосе произнесла порнографическая писательница и с галицким гонором повела головой.

Что ей было понятно, было не понятно. Леся с недоумением посмотрела на неё и горделиво ответила:

– Простите, Ульяна, но я ни с кем не конкурирую. Конкурируют всегда со мной. Я всегда хотела быть ни на кого не похожей и неповторимой (снова этот безумно-кокетливый взгляд внутрь себя), даже в театральный собиралась поступать. Поскольку кое-кто уверил меня в том, что я владею чарующим голосом сирены. Но родители были против, поэтому пришлось идти на филологию, о чём до сих пор жалею: такая актриса во мне умерла.

Когда я читаю со сцены свои стихи, я без всякого преувеличения испытываю настоящий оргазм. Это такое удовольствие – чувствовать, как публика заходится от твоих слов в экстазе, который тут же возвращается к тебе и полностью захватывает тебя с испода.

Я люблю быть эпатажной. Меня нисколько не волнует, что обо мне подумают или скажут. И хотя многие мои стихи посвящены эротике и любви, самой мне, как ни странно, не удалось, к сожалению, (она вздохнула) до сих пор испытать ни этой эротики, ни настоящих чувств. Вот почему я здесь. Надеюсь, мне здесь повезет больше.

– Мы тоже на это надеемся, – сказала Агния и кивнула Ульяне, – теперь ваша очередь.

– Сразу обещаю, – предупредила всех Ульяна Зазбручко, – говорить я буду долго и нудно, поэтому старайтесь не заснуть. При этом самое главное: руки мои должны быть свободны, без рук говорить я не могу.

Она резко разорвала круг, бросив руки Леси и Кармы, и подняла кверху свои, изготовив их, как хормейстер перед собравшимся на сцене хором.

– Остановить меня, когда я говорю, невозможно! Еще не родился тот человек, который смог бы переговорить меня и убедить, даже если я не права.

И вот её пальцы ожили, закружились, задвигались, как у сурдопереводчицы на экране зомбовизора.

– Сами понимаете, если уж я влезла в танк, то поеду напролом, поэтому, чтобы я остановилась, девочки, – обратилась она к Лесе и Карме, – просто возьмите меня за руки, и только тогда, возможно, я и замолчу. Прежде всего, леди и джентльмены, я хотела бы отметить, что я на личном примере олицетворяю собой соборность нашей страны, то есть «восток и запад вместе», поскольку отец мой женился на «схиднячке», а мама вышла замуж за «западенца».

Смотреть за руками гневной фурии было одно удовольствие: она то выбрасывала их вперёд, то била ими себя в грудь, то разводила их в стороны, как дирижёрка в оркестре, обращавшаяся попеременно то к духовым, то к струнным, то к ударным.

– Отца моего как буржуазного националиста сослали в Сибирь на вечное поселение, но вскоре реабилитировали, и мать моя поехала вместе с ним на Волынь. Там я и родилась, в тех краях, где провела свое детство Леся Украинка, на той границе двух империй по реке Збруч, которая отделяла «восточные кресы» Речи Посполитой от западных рубежей Малой Руси, где проходила граница оседлости евреев и где случилась потом страшная волынская резня. Именно от той земли – за Збручем – и произошла моя фамилия Зазбручко.