Чтение онлайн

— Я еще девкой тогда была, только соком наливаться стала. Жила, как и всякая, среди люда, здесь, в городище. Хороша была, да не сильно-то и выделялась. Жила и жи­ла — заботы лишь те, что и все, знала. И приглядел меня один парень... — Она прикрыла глаза и на какой-то крат­кий миг замолчала. А потом, резко вдохнув, продолжи­ла: — Все украдкой в мою сторону зыркал, глазами свои­ми ясными до нутра прожигал. А я хоть и глупа еще была, да понимала, чувствовала, что неспроста на меня молодец засматривается. Долго он так за мной глазами водил... — слегка улыбнулась рассказчица. — Но вот как-то улучил момент, когда я в лесу, ягоду раннюю собираючи, от подруг отбилась, и явился, что из куста вышел. Тут и открыл, что люба я ему. А я уж и сама к тому времени про него задумы­ваться начала, сердечко свое тревожить. Так мы и стали украдкой пароваться. Никто не ведал про нас, разве что Лада Светлая хранила нашу потаенную тягу друг к друж­ке. И все у нас вроде ладно складывалось, да не могло, ви­дать, сложиться... Парень тот с волхвами больно знался, в помощниках у них прилежно ходил, премудрости их по­знавал и тайны, что скрыты от непосвященных.

Мара снова замолчала, будто раздумывая, продолжать свою историю или нет, а может, набираясь сил, которых недоставало, чтобы ворошить прошлое. Чего ей очень не хотелось, в чем и созналась ранее, да пришлось. Старая знахарка провела рукой по деревянной крышке стола и пробормотала, скорее, себе самой:

— Вот так оно и есть на самом деле: вроде гладко вы­глядит, а как коснешься, то понимаешь, что не гладко во­все, а шершаво да бугристо.

Чеслав, затаившись у стены и стараясь не напоминать о своем присутствии, наблюдал за прожившей длинную и суровую жизнь женщиной и терпеливо ждал, в глуби­не души опасаясь, что она может передумать продолжать свое повествование, в котором, он чувствовал, есть важ­ное для него.

Но Мара, словно вспомнив, о чем хотела поведать, по- прежнему не глядя на Чеслава, сказала:

— Да только и у меня была тайна своя. Проста, как все я была, да не совсем... Чуяла с малолетства в себе силу не­кую, смутную, да по неразумению сперва и значения тому не придавала. Видела порой чего-то во сне, что потом в се­лении случалось, аль чуяла, что вот-вот что-то статься мо­жет, а оно, глядишь, и приключалось. Правда, редко то бы­вало со мной. Матери своей про то сказала как-то, так она только посмеялась да рукой махнула, а как я спорить на­чала, свое утверждая, то рассердилась на меня и хворости­ной даже стеганула за упрямство. «Ну, это же у многих бы­вает, — стала думать я, — как у зверя чутье привычное». Да только росла я, и оно, чутье это, со мной крепло. А как подросла да уразумела, что не у всех так, то и задумалась: что оно такое и откуда? Долго я не решалась никому про то сказать, а ему, верному моему ладо, как-то поведала про свое дарование. А еще в искренности своей наивной пред­положила, что это, наверное, Великие мудрость свою мне, смертной, ведают. Выслушал любый мое простосердечное признание и помрачнел лицом. Я к нему: «Чего, голубь мой, невесел стал?» А он от меня клонится да глаза отводит. Не по нраву, видать, ему мои откровения пришлись. Ну, ду­маю, пустое. «И забудь! — говорю ему. — Есть это чутье во мне, так и ладно, никому ведь от этого худа нет». И в очи его ясные заглянуть хочу. А очи-то уж грозовыми тучами стали, и в них молнии засверкали. Губы у парня моего за­дрожали, да и сам весь затрясся, что в лихорадке. А потом взглянул на меня, что на полоумную, и тихо так молвил: «Че­го это ты удумала, непутевая? Не могут с тобой, глупой дев­кой, боги всевышние и вездесущие просто так говорить. Да­но это только жрецам, посвященным в таинство. А все, что ты себе надумала, — выдумка скверная». И с тех пор разла­живаться стало наше желание друг к дружке. Словно ключ, сглазом помеченный, стал между нами водой порченой бить, а после ручьем да рекой полноводной разделять...

Она поднялась и, отчего-то торопливым шагом ступив от стола к деревянной посудине, что стояла у стены, зачерпну­ла оттуда ковшом воды, и только после этого, очевидно, дав себе отчет в суете, стала пить уже размеренно. Однако Чес­лаву показалось, что вовсе не воды хотела старая знахарка. Видать, сильно всколыхнула в себе былое и, может быть, по­няла, что не отпустило оно ее совсем. А за водой потянулась, потому как не хотела Чеславу слабость свою лицом выдать.

Напившись воды, Мара утерла губы рукавом и, не­спешно вернувшись на прежнее место, с решительным вздохом продолжила:

— Так и я же упряма была непомерно. Захотелось мне до­казать дружку своему сердечному, что не выдумки неразум­ные ему поведала, а все как есть. Обида жгучая из-за недо­верия его заговорила во мне. И все ждала и ждала только, когда мне сон вещий привидится. И дождалась-таки... — Она утерла дрожащей рукой сухой лоб и, вновь с прищуром уставившись в оконницу, продолжила: — Привиделось со­всем уж что-то несуразное да жутью покрытое. Будто жрец наш верховный огнем небесным сгорит. Мне бы про то ви­дение никому не сказывать, как до того обычно делала, да и думать о нем забыть, вот только норов-то разум неопыт­ный подавил! Подстерегла я милого своего да и поведала ему про то, что во сне видела. Он на то ничего не сказал, только взглядом обжег да рукой махнул, как на пропащую. А я уж и рассердилась на него, а потом, поостыв да подумав, и са­ма уж хотела, чтобы видение мое пустым оказалось. Дни че­редой стали проходить — и ничего. Да не оказалось... При­бегает как-то отрок в городище и орет перепуганно на всю округу, что жреца нашего верховного, когда он с Велики­ми говорить стал, молния Перунова прожгла почти дотла. Тут меня оторопь и взяла: сбылось-таки предсказание, кем-то мне навещанное! А я уж и не знала, радоваться от­того, что видение мое свершилось, а значит, смогла я дока­зать другу своему недоверчивому, что не блажила вовсе, или печалиться, что такой жертвой доказательство это да­лось. — Голос Мары стих.

Чеслав же, движимый живым интересом, не выдержал и порывисто спросил:

— А далее?

Мара покачала утвердительно головой, давая понять, что будет и продолжение, и вскоре, судорожно сглотнув пересохшим горлом, заговорила вновь:

— Жреца, а вернее, то немногое, что от него осталось, вознесли на погребальный костер, и отправился он, как и подобает, к пращурам нашим. А обо мне заговорили в округе, что моя вина в той гибели есть. Мол, сглазила я жреца нашего. Со злой силой позналась! И поняла я, что любый проговорился о моих ведениях и о предсказании страшном. Народ после того меня сторониться стал, с опас­кой обходить. А совсем скоро жрецы в открытую обо мне как о несущей зло соплеменникам заговорили. А после со­брали совет родов да племени и порешили изгнать меня из городища в лес дикий. Хорошо хоть так, а то ведь и сжечь хотели некоторые ретивые. И ладо мой в свидетелях там был — о моих прегрешениях повествовал. Дороже меня ему служение Великим оказалось. Так и изгнали... — И вдруг бесстрастное лицо ее исказилось горькой усмеш­кой, больше схожей на результат боли, а губы торопливо прошептали: — Колобором того молодца звали.

Чеслав безмолвно смотрел на старую ведунью, которая поникла, утомленная воспоминаниями, и все пытался рассмотреть в ее испещренном временем и морщинами лице когда-то младую деву, что любила и была так жесто­ко предана. Проникшись красноречивым и пронизанным горькой страстью рассказом Мары, он будто сам все про­исшедшее так давно, что мало кто из тех и дожил до сего времени, увидел наживо: и пронзенного молнией волхва, и судилище тогда еще цветущей девы на совете племени, и изгнание ее в дебри лесные. Так вот, оказывается, в чем тайна Мары, о которой все шепчутся, а толком никто ни­чего не знает! Да и откуда им знать было? А ему она пове­дала... И вот откуда вражда давняя между ней и волхвом верховным свой исток имеет! Только к чему она все это ведала ему, Чеславу? Уж не к тому ли, о чем и он думает?

Но спрашивать не стал. Знал — сама скажет.

Внезапно Мара, которая во время своего непростого повествования не обращала, казалось, на присутствие Чеслава никакого внимания, отыскала юношу глазами, и, как ему показалось, взгляд ее потеплел.

— Я в этой хате была последний раз, когда тебя из чрева матери вырезала. И жизнь не она одна тебе дала, а можно сказать, и я. А иначе ушел бы ты с ней не родившись. А по­тому и дорог ты мне больше других на этом свете. И пекусь о тебе, что о родном. И повторю тебе еще раз: не ходи туда, куда намерился! — Она устало прикрыла ладонями глаза и, утерев их, все такие же сухие, проговорила тихо: — Видела я что-то во сне... Да вот толком объяснить не могу! — От досады Мара ударила ладонями по столу. — Отчего-то все, что связано с тобой, неясно вижу. Наверное, потому как привязана к тебе и не могу холодным разумом постичь... А в этот раз и вовсе прервалось видение, чего раньше поч­ти не бывало, — страх меня за тебя взял. Раньше сама тебя на поиск нелюдя сподобила, а теперь вот отговариваю. Не знаю, что ты замыслил, Чеслав — сын Велимира, лишь на­чало твоего пути во сне видела, однако прошу, молю: не хо­ди туда, не делай то, что задумал! Давно никого ни о чем не просила, не молила даже тогда на совете, когда меня изгнать порешили, а сейчас тебя, сынок, молю: откажись от затеи! Чую, всем нутром и разумом многоопытным чую: зло губи­тельное на том пути для смертного стоит. Тень та черная, что за тобой охотится, почище любого зверя будет. Обе­щай, что не ступишь больше на ту тропу гиблую, Чеслав!

Мара какое-то время смотрела на упрямо молчавшего и не поднимавшего на нее глаза парня, а потом, тяжело вздохнув, встала и пошла к выходу.

— Я сам волк-охотник! И мы еще посмотрим, кто кому дичью станет и кто кому горло перегрызет! — неожидан­но встрепенувшись, вскочил и огрызнулся не хуже моло­дого волка Чеслав.

Мудрая старуха на то лишь усмехнулась с грустью и неж­ностью, отчего даже и морщин на ее лице поубавилось. Че­слав под чарами той нежности медленно сел на место. Но тут же лицо ведуньи стало суровым, а голос требовательным:

— Не упрямься, парень! Тебе еще жить да жить. Что до жреца... Ничего больше не скажу, потому как не ведаю, сам думай. Однако Великие отчего-то так и не открыли мне лик тени той. Не знаю отчего: то ли не время, то ли не мне должны открыть, а может, и потому, что его пре­данность мудрость их застила?

Сказав это, старуха решительно переступила порог, и далее слышны были лишь ее удаляющиеся шаги.

Чеслав какое-то время сидел неподвижно, все еще слы­ша, нет, не звук шагов, а эхо последних слов старой Мары и обдумывая их. Ох и дерзки те слова были, да и бес­страшны! Самим богам Великим упрек в них был!

А после, понукаемый живым интересом, молодой охот­ник внезапно сорвался с места и приник глазами к окон­нице, выходящей на центр городища, через который долж­на была проследовать знахарка, чтобы попасть к воротам.

Он видел, как седовласая женщина с высоко поднятой головой, открыто и уверенно шествовала по селению.

Нет, это шла не изгнанница, которая, гонимая страхом, не должна была бы и мысли допускать нарушить запрет, наложенный на нее издавна. Шла женщина, выстоявшая среди жестоких бурь и испытаний, что не под силу и мно­гим из достойных мужей будет. А на пути Мары виднел­ся все прибывающий народ, уже прознавший о ее внезап­ном появлении и влекомый теперь сюда любопытством. Люд, пораженный новостью, что отшельница посмела явиться в селение, замирал чуть в отдалении, не зная, как реагировать на столь явную дерзость. И что удивитель­но: никто из них и рта не решался открыть, шага в ее сто­рону ступить, то ли пораженный смелостью Мары, то ли из боязни, молвой знахарке приписываемой, что худое наслать на обидчика может. Так и удалилась она из пре­небрегшего ею городища — изгнанная соплеменниками, но не сломленная, не павшая духом.