Чтение онлайн

Нет, пожилая дама просто задремала, подперев голову в желтой газовой косынке рукой, а Мина как следует не разглядела. Марк всегда говорил, что она недостаточна внимательна к окружающим и излишне ревнива. Он был прав, она поняла это сейчас, неожиданно для себя оказавшись на тропинке в ботанический сад, только на этот раз ревновала не мужа, а Таниста, который вот уже несколько дней не показывался на глаза.

Не найдя его в саду, она догадалась, куда уходил ночью Марк. Он отправился искать мальчика, нашел и дал денег, чтобы тот немедленно уезжал. Она была в этом уверена почти так же, как в своей беременности. Однажды, проходя мимо окапывающего самшитовый куст Таниста, все в тех же коротко обрезанных шортах и безрукавной майке, она покраснела под оранжевой тканевой шляпой так, словно просвечивающее сквозь поля солнце налилась закатной кровью, - и что-то дрогнуло в ее чреве. Похоже, Марк тоже почувствовал, но бровью не повел и в сторону юноши не посмотрел, только лицо сделалось синим и страшным.

Мина погладила теплое персиковое дерево, под которым они с Танистом целовали друг друга медленно и торжественно, и в ужасе отпрянула - ей показалось, что в траве валяется мертвая мальчишеская нога.

22

Ей снился плохой сон. Снаружи шел град, такой крупный, что разбивал стекла машин и хрупкие переносицы. Но Мина об этом не знала, потому что еще раньше зашла в церковь с таким же грязным подтеком по розовому фронтону, как на св. Стефане, только православную. Шелковая турецкая шаль соскальзывала с затылка, но она продолжала крутить головой в поисках той иконы, перед которой несколько месяцев назад молилась о зачатии, и все не могла найти. Лики у трех Богородиц - Владимирской в алтарном приделе, Нечаянной Радости и Неупиваемой Чаши с разведенными руками - были скорбные и сердитые, а та, у которой она просила ребеночка, сияла умильностью и добротой. Это ей в наказание за то, что не сразу пришла благодарить, не поделилась свежей радостью, принесла поблекшую, с душком. Как раз под иконой Нечаянной Радости лежала старуха во гробе, востроносая, как все покойницы, пропахшая ладаном. Мина вдруг испугалась: а что если старухина освобожденная душа вселится в младенчика? Много ли вообще на свете душ? Неуверенно воткнув свечку перед Владимирской Божьей Матерью, Мина три раза мелко перекрестилась и вышла.

На улице светило нестерпимо яркое, но холодное, словно зимой, солнце, отражаясь от рассыпанных в зеленой траве алмазных градин, которые на тротуарной дорожке уже истаяли в огромные холодные лужи. Мина провалилась в одну из таких, решив обойти по тонкому ледяному краешку, и промочила ноги в летних туфлях. А под утро она, рыдая и корчась от боли, выкинула ребеночка, дохленькую рыбешку, которая так и не научилась дышать.

Сидя на мокром полу (наверное, разбили аквариум), она видела, как муж присел на корточки и принялся внимательно разглядывать. Ищет фамильные черты, догадалась Мина и отвернулась. Марк положил рыбешку себе на ладонь, лизнул, а потом откусил голову. "Тебе лишь бы полакомиться", - упрекнула она мужа. Он засмеялся и выплюнул огромную жемчужину: "Нет, дорогая, вот тот прекрасный моллюск, который ты вырастила в своей перламутровой раковине".

От удивления Мина проснулась. Одна ее рука лежала между ног, другая крепко сжалась в кулак, как будто что-то прятала. Живот действительно побаливал, но эта была обычная кишечная колика. Поскольку организм кардинально перестраивался, не все проходило гладко, ведь ей все-таки не двадцать лет. За кипарисами светлело серое в подтеках небо, но по прохладе из открытого окна Мина догадалась, что это не начало пасмурного дня, а просто очень раннее утро; она немного замерзла под легким покрывалом, отсюда вся фантазия. Беспокоило что-то другое. Мина медленно разжала кулак и вспомнила. Душа старухи и впрямь могла обидеться и серьезно напортить. Надо бы разбудить Марка, он любит докапываться до первопричин, слушая чужие сны, они заменяют ему собственные, которых он то ли вовсе не видит, то ли не помнит. Но сначала в туалет.

Возвращаясь обратно в спальню, Мина заметила, что диван пуст, никакого мятого отпечатка женского тела на постельном белье, как, впрочем, и самого белья. Ничего, кроме вышитой ирисами подушки и шали, в которую она сама же кутала ноги днем. Вполне возможно, Олимпия решила наконец перебраться в свою комнату, соскучившись по отъединенности или нуждаясь в ней в силу известных обстоятельств, почему нет. Ради этого стоит потерпеть присутствие проворных многоножек и жирных кузнечиков, не то, разложив по углам сладкий сахар, снискать расположение верховного жука-единорога. Мина, забравшись к Марку под покрывало, хихикнула, вспомнив. На днях они купили желто-прозрачный кусок мыла с застывшей, как древняя мушка в янтаре, внутри каракатицей и положили его как ни в чем не бывало на умывальник. Сначала Липа не обратила внимания, но когда пена с куска стала постепенно спадать, то увидела, какую огромную, членистую, усатую гадость только что держала. Мыльные пузырики, взбитые собственными ее руками, лопались, исчезая, и, казалось, мерзкая каракатица двигает челюстями, прицеливаясь. Откуда-то из живота Липы раздалось глухое, как у бездомных котов над куском мяса, рычание, она растопырила как можно шире пальцы и уже собиралась сунуть их в кипяток, когда Мина с Марком выскочили из-за двери, хохоча, и подхватили ее под руки.

Вполне возможно, что Олимпия и не поднималась на виллу после ужина, мало ли какие у нее завязались отношения, может, заигравшись в карты допоздна, она осталась ночевать у Ланских или вообще решила пожить некоторое время с ними. Мине от этой мысли сделалось обидно и грустно, хотя иногда она просто мечтала избавиться от Липы.

– Марк, - тихонько позвала мужа, - проснись, дорогой. Ма-арк...

Он приоткрыл левый глаз, правый остался спрятан в подушку, закрыл обратно, причем зрачок, как на шарнире, закатился под веко.

– Ну, Ма-арк.
– Мина взъерошила ему на затылке волосы, чего он терпеть не мог, перевернулся на спину. Она сидела рядом в ночной рубашке со спущенной бретелькой, гладкая, круглогрудая, довольная.
– Марк, Олимпия ушла от нас к Ланским.

– Ну что ж, это очень даже хорошо. Она оставила записку?

Мина, которой окончательно расхотелось спать, встала, подошла к овальному столику, перебрала несколько лежавших на нем журналов, передвинула вазу с поникшими ирисами; отломив кусочек горького шоколада, завернула плитку обратно в хрустящую фольгу - больше на столе ничего не было.

После короткого - в конце концов весь пансион оплачивали они сомнения она направилась в гостевую комнату, когда услышала на улице тяжелые шаги и одновременно увидела разбросанные по полу кучки вещей обычная манера Липы обживать пространство. Несколько таких же кучек она пыталась устроить рядом с диваном в гостиной, но Мина это быстренько пресекла, свалив все скопом в корзину для грязного белья, что тоже вышло боком. Липе не в чем оказалось выйти на улицу, так что пришлось одолжить ей одно из своих шифоновых платьев, которое в этот же вечер было выпачкано в синей масляной краске. Платье это теперь завершало одну из двух больших куч, в углу же кривился на клетчатый бок чемодан. Наверное, она за ним зайдет днем, мелькнула ложная, как опенок с лишней оборочкой, догадка, благодаря которой Мина еще пыталась избежать разочарования. Или тот, продолжала она себя бодро обманывать, кто стучит так громко, требовательно в дверь, прислан как раз за оставленными вещами. Однако для подобных визитов рановато, надо будет Липе сказать.

– Давай не будет открывать, ведь мы еще не встали.
– Мина на цыпочках перебежала комнату и юркнула под покрывало к Марку, прижалась остывшим шелковым боком. За окном зазвучал сырой из-за пролившегося ночью дождя голос хозяйки: "Да дома они, дома", после чего отрывистый стук стал еще настойчивей, неприятней. Марк, как был, на голое тело надел брюки и рубашку, пошел открывать. Не сдержав любопытства, Мина выждала минуту и высунула из спальни простодушный без косметики профиль и голое плечо с тонкой бретелькой.

– Одевайся.
– Марк даже не повернулся в ее сторону. Мина послушно надела халат и вышла в гостиную. На спальном Липином диване сидел кто-то малознакомый, в дверях на влажном сквозняке стояла хозяйка, одной рукой обхватив живот, а другой зажимая себе рот.
– Олимпия утонула. Я должен пойти опознать.

23

Доктор предложил похоронить Липу на старой части кладбища: оттуда открывается лучше вид, акация роняет на могилу желтые лепестки, так что, если они не против, он договорится. Действительно, слушая, как закидывают деревянный гроб сухой землей, от удара комья осыпаются пылью, подхваченная ветром, эта пыль, а точнее, перемолотый временем прах попадает в глаза, и приходится отворачиваться в сторону моря, они согласились с ним - да, место выбрано отлично. Глядя на мир с высоты деревенского погоста, начинаешь понимать, что гул волн торжественней любого органа и даже если сквозь бедро покойной прорастет корявым стеблем орех, то значит, так тому и следовало случиться. Родственников у нее, по ее же словам, не было, и если Липе не удалось покрыться илом и зарасти ракушечником в безмолвной черной, чернее чернозема, глубине, то тогда здесь самое место. Это был ее собственный выбор - море в тот вечер стояло тихое, плавала она отлично, и ничего иного, кроме умышленного ухода, никому в голову не приходило. В Минину, правда, пришло.

Когда наступили сумерки того ужасного дня, они с Марком сидели в кафе на центральной набережной и ждали доктора, который в похоронной конторе обо всем договаривался, чтобы выписать чек. К ним подходили знакомые и едва знакомые, соболезнуя; Мина оцепенело кивала головой. Ее и без того мучила совесть: а что, если они своими насмешками, жестокими, как она понимала сейчас, шутками подтолкнули Липу к ее решению? Если своими частыми, похожими на прикосновения просьбами несчастная женщина пыталась создать иллюзию заботы, любви вокруг себя, а Марк так грубо последние дни разговаривал с ней? Хотя, наверное, у него были на то основания. Допустим, однажды, в минуту слабости, он рассказал ей про Таниста и она стала его шантажировать или ужасно, до нервного тика надоела ему.