Чтение онлайн

Рай этот начался, когда Мина объявила Марку, что останется в южном городке навсегда. Он посоветовался с доктором, и ее уложили в постель, точнее, насильно засунули, поймав и связав, поскольку она пыталась убежать на сумасшедшую виллу к Кибеле. В крону шелковицы метнулась желтоглазая гибкая тень, так же они справились с Олимпией, мелькнуло у нее в голове. Пока она молча боролась, хлопая ломкими крыльями, выдиралась из сильных мужских рук, они порвали на ней одежду, и одна круглая, набухшая грудь вывесилась наружу - на секунду, пока доктор вводил ей лекарство, в ней вспыхнуло прежнее вожделение, а потом сразу начался рай. Ах, вот кто прятался в китайском халате Марка!

Постепенно райский свет сменился робким апрельским солнцем, платиновые ветви деревьев - серебристыми тополями, она дома, лежит на старинной, с коваными гирляндами роз кровати, рядом уютная колыбель, и оттуда на нее глядит из-под надменно приспущенных век маленький смуглый мальчик, ее возлюбленный сын, единственная на всю оставшуюся жизнь радость. Потому-то весь курортный городок, бывший когда-то имперской портовой гордостью, вместе с его темноглазыми жителями, проворными козами, бесконечной набережной, чахлым георгином и фонтанчиком для питья пошел на дно памяти так же быстро, как протараненный генуэзцами корабль, стоило Мине вернуться домой и через положенное число месяцев родить. И если она спросила, замкнулся ли солнечный круг над Танистом, то только из уважения к Марку, и тот ответил кратко: "Да".

Она ни в коем случае не должна была узнать, каким способом это произошло, хотя об этом подробно написали в местной газете, которую ему переслал доктор. Статья была большая, но главный смысл укладывался в абзац: "Шестнадцатилетний Артур, - так звали, оказывается, их Таниста, - с юных лет поднимаясь в горы с пастухами, привык к простой, непорочной жизни, как привыкают к чистому воздуху и прозрачной воде. Курортные искушения, странным образом в мальчике трансформировавшись, исказили неустойчивую детскую психику, обратив во зло раннюю подростковую сексуальность. Проявив поистине античную разборчивость, юный Артур соблазнил местную дурочку, также несовершеннолетнюю, рассчитывая с ее помощью добраться до ее младшего брата, страшно сказать, четырехгодовалого малыша. Местный врач, который неоднократно обследовал девочку, обнаружил определенного рода расстройство, что зафиксировано в записях от такого-то числа, добился от нее признания, после чего пригрозил юноше пистолетом, из которого впоследствии тот и был убит. Из чего естественно вытекает, что подозреваемый номер один уважаемый эскулап, который в силу неведомых никому причин вот уже семь лет проживает в нашем городе".

Марк вспомнил сценку, подсмотренную Миной из-за занавески и пересказанную ему за завтраком с медом, золотисто-горчичным, размазанным ножом по белому маслу: широкоплечая тень доктора и детский шепоток под окном. "Да, кстати, мне показалось, что у нее на предплечье сверкнула золотая ящерица, похожая на мой браслет, но подробнее я рассмотреть не успела - она вдруг вспорхнула вверх, как бабочка..." Что ж, всякое бывает.

На самом деле, оправдывался в письме доктор, застрелил мальчика крестный Катюши, Юсуф. Он обещал ее настоящей матери приглядеть за девочкой, и, действительно, Катя настолько ему доверяла, что отдала пистолет. Только Мина, дальше почерк доктора укрупнялся, которая пряталась за занавеской, может подтвердить, что оружие выкрала у него Катя, он приходил к ней тем вечером, и тогда же пистолет пропал. Сама она, разумеется, ни за что не сознается, она часто без спросу брала чужие вещи, за что бабка хлестала ее прыгалками. Девочка от ударов уворачивалась, подскакивая, как норовистый конек.

Марк прожег в газете дырку сигарой, потом еще и еще. Итак, у их богоданного сына ужасная наследственность, он может вырасти извращенцем, ветхозаветным убийцей, если не позаботиться заранее. Кое-что неприятное, подлое в Танисте мерещилось Марку и раньше, но он не хотел расстраивать Мину, боясь, что она обвинит его в малодушии, трусости. Марк аккуратно сложил газету, сдул пепел на пол и прошел в спальню.

– Отойди, у него так разовьется косоглазие.
– Мина читала в кресле-качалке детскую книжку сказок, чтобы потом, на ночь вслух ее пересказать. Малыш зашевелился в кроватке, агукая. Она откликнулась эхом, подошла, взяла на руки, загуркала на незнакомом языке.

– Вы специально разговариваете так, чтобы я ничего не мог понять, пошутил Марк.
– Ты нежна с ним, как никогда со мной, нет, ты посмотри только, как властно он хватает грудь.

Последнюю фразу Марк не сказал, а подумал.

Хорошо еще, что у него остались привычки. По телефону он заказал столик в самом известном и дорогом ресторане, где скатерти слепят белизной, словно горные вершины, а бокалы и люстры сверкают не хуже бриллиантовых подвесок Агаты. Ничего, Марк постепенно успокаивался, скоро старушка умрет и все достанется Мине, ждать осталось недолго.

На десерт, поколебавшись между ванильным и земляничным парфе, Марк выбрал ореховое, с солоноватыми соринками фисташек на замороженных сливках, и впал в тревожное ожидание. И то сказать, Мина тогда настолько увлеклась Танистом, что так и не позвонила мужу и, кто знает, вернись он неделей позже, дело могло бы зайти слишком далеко. Уезжая из Пантеита, он надеялся, что с юношей все как-то само собой устроится, мальчик превратится в мужчину, волосатого, гортанно крикливого, его будет не узнать. Но получилось, право слово, ничуть не хуже. Фрачный официант поставил на стол запотевшую вазочку с крапчатым лакомством, Марк, отправив первую ложку в рот, вздохнул удовлетворенно. Что касается ребенка, то в конце концов судьба сама обо всем позаботится, как позаботилась о Танисте и о рыжей Олимпии, которая не боялась утонуть и все-таки утонула, унеся тайну на укатанное волнами, в редких ракушках песчаное дно.

Доедая последнюю порцию оседающего на нёбе ореховым инеем парфе Марк забыл о письме доктора окончательно. Устав от обильной пищи, воспоминаний и яркой белизны скатертей, он решил выкурить сигару в баре напротив, недорогом, но довольно-таки приличном, судя по сдержанной вывеске и малочисленной публике. Перейдя черную от вечера и дождя улицу, он оказался за голубой, в невидимых хлебных крошках скатертью, между мыльным запахом из туалета и жареного с кухни, но пересаживаться не имело смысла - иначе он не смог бы заглянуть в зеркальные окна ресторана, из которого только что ушел.

Изысканно одетые, с нежными румяными лицами, с влажными от вина и пряностей глазами, с хрустальной рябью на лысинах и плечах, посетители одного из самых дорогих в городе ресторанов не спешили задергивать зеленые портьеры, и в этом смысле идеально было бы стоять под дождем на улице, но и здесь, попивая пережаренный мокко, тоже было неплохо. Марк завидовал этим неспешно жующим богачам, ковыряющим мясо цесарки в зубах, на мизинце посверкивает бриллиант величиной с фигу, а девушка напротив покачивает серебряной туфелькой, скользкий шелк падает с теплого колена, и сгорбленный ветром прохожий замедляет шаг. Марк завидовал самому себе, сидящему там, это было радостное чувство, медленно заполняющее его до краев, и только невкусный кофе мешал, обещая по возвращении домой изжогу. Да и это не беда; он прогуляется полквартала пешком, глядишь, небо и развиднеется.

26

Мина уложила спящего мальчика в кроватку, накрыла легким, игрушечным одеялом и залюбовалась: безмятежностью маленького Будды дышало круглое бледно-смуглое лицо. И все-таки в линии голубоватых, как основание цветка ириса, век угадывалась будущая надменность, отчеркнутая китайской тушью бровей, наивно разведенных сновидением. Он вырастит хитрым, сильным и красивым, и никакой страх больше не заставит ее содрогнуться от смертельного холода, поперхнувшись мягкой вуалевой тканью, забившейся от сильного ветра в рот, или глотком соленой воды - перед ее сыном отступят небо и море, не говоря уже про людей.

Погладив мягкую, едва опушенную головку мальчика и даже не отдав себе отчет, что ее пальцы ощутили ту же неровность, что и у Таниста под копной вьющихся волос, Мина вышла в гостиную, бесшумно задвинула под стол стул, поправила старинную, с гобеленовыми рыцарями скатерть. Марк и здесь оставил свой след - толстый столбик сигарного пепла на крупе белого коня. Мина, досадуя, огляделась в надежде найти что-нибудь, на что можно было бы аккуратно сдуть пепел, не испачкав свирепую лошадь, которую с трудом удерживал хромой паж, одна нога у него была короче и толще другой: ничего. Уже не досадуя, а сердясь, Мина прошла в прихожую, пошарила в корзине со старыми газетами, их собирали для растопки камина, того самого, перед которым они с Марком так складно все порешили, и наткнулась на пакетик с мышиным ядом. Нарисованная мышь больше походила на ощерившуюся крысу. Их дачные мыши, которые зимой дырявили сугробы насквозь и дальше, вглубь, были маленькие и с круглыми ушками. Они, словно по волшебству, весной появлялись из земли одна за другой, три, четыре, пять, и снова исчезали, а иногда Мина находила их похожий на цветочные семена помет на кухонной полке.