Чтение онлайн

Вот только он его не видел.

Нельзя любить двоих. Мужчина, который думает, что он любит двух разных женщин, просто не знает самого себя. Если бы речь шла о ком-то другом, Килиан посоветовал бы тщательнее подумать о том, что побуждает его считать, что он любит каждую из них.

Все мы умные, когда речь идет о ком-то другом.

Но ведь в данном случае дело касалось не только эфемерных, субъективных чувств? Ильмадика была женщиной всей его жизни. Она подняла его душу со дна, придала его жизни смысл. Именно она понимала его, как никто иной, именно она давала ему надежду на то, чтобы изменить мир к лучшему.

Лана ничего подобного предложить не могла. Все, что она делала с тех пор, как он спас ее с костра, прекрасно ложилось в попытки улучшить собственное положение за счет благосклонности «хозяина». Одна стремится к высшей справедливости, другая преследует шкурные интересы. Вывод очевиден.

Да только почему-то не укладывалась такая картина в его голове. Не позволяло что-то смотреть на Лану настолько примитивно.

Быть может, дело было всего лишь в том, что будь ее подход таким, как казалось, она отдалась бы ему тогда, когда он рассказал, что ради нее обманул Владычицу?..

Нет. Это все рационализация. Причина в чем-то другом. Как ни тяжело это признавать, но настоящая причина где-то на столь «нежно любимой» им территории человеческих чувств.

Звук выстрела показался почти благословением, отвлекающим от тяжелых мыслей. Один из солдат впереди рухнул наземь, — к счастью, не замертво, а оступившись под действием измененных вероятностей. Пуля просвистела у него над головой, и солдаты Халифата укрылись за камнями от ответного огня.

— Гранату! — скомандовал Килиан.

Расстояние было великовато для броска, но он компенсировал это за счет магнитокинеза. Долетев до вражеского укрытия, фосфорная граната взорвалась, воспламеняя все, что не успело убежать. Единственный вовремя сориентировавшийся солдат выскочил наружу — прямо под пули.

И все стихло.

— Иди проверь, — скомандовал ученый одному из своих людей, — Вы двое, прикрывайте!

Быстро добежав до разнесенного взрывом укрытия, солдат обернулся и показал три пальца.

Оставались еще трое.

Трое — и мысли о тупике, в который он себя загнал. Итак, почему же он не мог просто выбросить из головы нелепые слова Ланы о том, что делает Ильмадика с ним и остальными? Не от обиды и ревности же, право слово. Да, конечно, после захвата власти в Идаволле Ильмадика изрядно отдалилась от него. Но мужчина, который любит женщину лишь тогда, когда у них все гладко, не заслуживает зваться мужчиной. Слизняк он, самый обыкновенный.

Себя Килиан слизняком не считал. И никогда не винил Владычицу в том, что порой ему от нее доставалось. Тем более, что как ни крути, виноват он был сам. Он сам упустил предательские настроения среди ансарров. Он сам создал проблему с промыванием мозгов, для прикрытия которой пришлось легализовать рабство. Он сам заступился за Лану, пойдя против Владычицы и спровоцировав ситуацию, приведшую в итоге к освобождению Леинары.

В свете всего этого гнев Ильмадики был полностью оправдан.

Но не гнев беспокоил его. Нечто совсем иное. Килиан считал ложь очень важным инструментом. В отличие от Ланы, он не считал её чем-то плохим. Но вот любовь с ложью несовместима.

А сейчас выходило так, что одна из женщин, которых он любил, лгала ему напропалую.

— Впереди, на десять часов!

Снова очередь пуль, вбивающая в грунт прячущихся черных. Это было легко. Слишком легко. Убивать не должно быть легко.

Минус двое.

Мысли путались. О чем он вообще думал? Так просто все было, пока не вмешалась Лана. Так просто и так прекрасно. Ильмадика была богиней. Самым светлым, самым чистым, самым совершенным существом во Вселенной. А он… он был ее рыцарем. Неся ее знамя, претворяя в жизнь ее планы, он был…

Счастлив.

«А чего ты сам хочешь?»

Как бесил его этот вопрос! Он просто хотел быть нужным! Хотел почувствовать, что имеет право существовать! Когда отец не пожелал даже увидеть его… Когда мать гнобили за его рождение… Как легко было принять на веру то, что его существование приносит лишь боль и разочарование! Как он хотел, чтобы хоть кто-нибудь дал ему причину, почему это не так!

«И ты думаешь, Ильмадика не видела, что ты этого хочешь?»

Владычица не могла этого не знать. Она понимала его, как никто иной. Она понимала, что его гложет. Даже в Лане она с самого начала почувствовала угрозу, — еще до того, как ее почувствовал Килиан.

С Ильмадикой он чувствовал, что его понимают. Чувствовал, что он не одинок. С Ильмадикой… и с Ланой. Это было разное чувство, но он не мог отказаться ни от одного, ни от другого.

Вот только одно из них было ложным. Одна из них лишь использовала его.

«Или обе?» — мелькнула предательская мысль, и виски сжало острой болью. Возникло ощущение неизбежной смерти, как от яда медузы ируканджи.

Именно спасаясь от этого чувства, чародей приказал своим солдатам не стрелять, когда они наконец обнаружили последнего из халифатских разбойников. Подправленные триггеры вероятностей привели в негодность винтовку, из которой тот пытался отстреливаться. А Килиан уже приближался со шпагой наперевес.

Он думал, что хоть поединок поможет привести в порядок мысли. Но он не помог. Всего лишь серия механических движений. Боевой клич, в котором не было ни капли жизни. Несколько соударений клинков.

Дзинь.

Дзинь.

Хрусть.

— Возвращаемся в Неатир.

Только после их с Кили приключения в горах Лана поняла, как глубоко проникло рабство в ее мышление. Как глубоко, как незаметно и главное — как бессмысленно!

Вот, например, учитывая ее положение, Килиан запрещал ей покидать пределы крепости. В принципе, можно понять, учитывая все обстоятельства. Но вот что заставило ее решить, будто бы «не покидать пределов крепости» означало «сидеть целыми днями в своей комнате»?!

Сперва Иоланта стала бродить по донжону, как-то незаметно начав наводить тут свои порядки. Несмотря на то, что с момента взятия Неатира прошло уже порядочно времени, местами последствия штурма до сих пор бросались в глаза. Казалось, Кили исправил только то, что всерьез мешало функционалу. Об эстетике и атмосфере ученый даже не задумывался.

Иными словами, крепость остро нуждалась в женской руке. Не в рабыне, а в той, кто превратит оборонительное сооружение в уютный дом. Кили согласился с тем, чтобы она этим занялась, хотя особого внимания вопросу не уделил. Все свое время он посвящал то исследованию двух оставшихся магических кристаллов, то подготовке карательного рейда против черных.