Чтение онлайн

Тут у меня закончилосбь дыхание и я его перевел, попутно наливая себе стакан воды из хрустального графина стоявшего передо мной

— И я вас очень сильно уважаю, — продолжал я добавлять лести в свой монолог. — Именно вы главный виновник того, что я тот, кто я есть. И сейчас я прошу вас, может быть даже требую, чтобы вы как неравнодушного человека, который обладает возможностями помочь футболисту Ярославу Сергееву и помочь сборной, в которой играет футболист Ярослав Сергеев. Вы можете донести нашу позицию до вышестоящих начальников. Поэтому я к вам и пришёл, — повторился я.

— Когда я закончил, Валерий Тимофеевич машинально достал из ящика стола пачку сигарет. Я отметил, что один из вершителей судеб столицы нашей Родины, города-героя Москвы, в отличие от простых горожан, курит не «Союз-Аполлон» или какие-то другие советские сигареты, и даже не «Родопи» производства братской Болгарии, а «Житан».Сайкин молчал достаточно долго, а потом заговорил:

— Хорошо, я тебя услышал. Честно признайся, готовил речь или нет?

— Честно? Нет. Это экспромт.

— Да ты, оказывается, талантливый оратор, Слав, — усмехнулся он. — Экспромт у тебя получился хороший, и, надо сказать, убедительный. И как ты меня подковырнул, воспользовался моими же словами и их же против меня повернул. Но в логике тебе не откажешь. И знаешь что? — Он замолчал, тщательно раздавил бычок в пепельнице, а потом, внимательно глядя мне в глаза поверх очков, сказал: — А ты прав. И я постараюсь, вернее, даже не постараюсь, а помогу. И у меня действительно есть для этого рычаги. И тебе очень повезло, что я сегодня ужинаю с Григорием Васильевичем Романовым.

— Валерий Тимофеевич, вы что, хотите этот вопрос обсудить лично с генсеком? — не веря своим ушам, переспросил я.

— Ну а что? Почему и не задать вопрос Григорию Васильевичу? Тем более что выступление советских спортсменов на высоком уровне очень сильно влияет на… моральные… очень сильно влияет на наших с тобой соотечественников. Вон как мой ЗИЛ выдавал рекорды производительности после ваших, старпеда… после твоих, старпеда, побед. Что ни смена — то подвиги в стиле Стаханова. Так что в успехе на чемпионате мира в Мексике Григорий Васильевич тоже заинтересован. Да и я тебе так скажу, что твердолобым консерватором его называют на самом деле зря. Когда нужно, Романов умеет слушать и прислушиваться к тому, что ему говорят.

— Зенитовцы, ты говоришь, ещё не подписали письмо?

— Нет. Но мужики, — я посмотрел на часы, — летят из Ленинграда, чтобы это сделать.

— Ага. Так… Знаешь, как мы с тобой поступим? Ты во «Шереметьево» поедешь не на своём «Опельке», а на одной из машин Моссовета. Знаешь, как мы с тобой поступим? Ты едешь своим ходом в «Шереметьево», а я за тобой пошлю своего водителя на моей служебной машине. И ты письмо это отдай сразу ему, когда Желудков и остальные его подпишут. И с этим письмом я пойду к Романову. Как-никак он сам из Ленинграда, и то, что ленинградские футболисты тоже присоединились к остальным игрокам сборной, для Романова что-то да может значить. Это будет моим дополнительным аргументом.

— А ты после аэропорта поезжай домой и сиди на телефоне, жди звонка. Я тебе, Слав, в любом случае позвоню, какой бы ни был результат. Но если будет дано добро, чтобы этому письму был дан ход, то я его передам в «Московский комсомолец», как ты и хочешь. Притом сделаю это лично. Телефон главного редактора у меня есть, как рабочий так и домашний. После ужина с Романовым заеду к нему сам. А завтра ты сам поедешь в редакцию на разговор с Трахтенбергом. Он же там начальник отдела, начальник спортивного отдела?

— Всё верно, он.

— Вот поедешь к нему на разговор. Раз уж заварил кашу, то тебе её и расхлебывать. Ну а если ничего не получится, то твоя инициатива и это письмо тихо, спокойно умрёт в кулуарах, и по шапке никому за него не дадут. Примерно так я всё это вижу. ну что, договорились?

— Договорились, — с облегчением сказал я.

— Ну вот и славно, дорогой мой партизан. Так что давай дуй в «Шереметьево» и оттуда домой жди моего звонка.

Само собой, что вечер этого дня я провёл у себя в квартире в томительном ожидании. Как и любому взрослому человеку, мне в своей жизни — что новой, здесь, в Советском Союзе образца начала 80-х, что в старой, в Российской Федерации середины XXI века — много раз приходилось чего-то ждать. А уж учитывая специфику моей работы, а футбол, это не только моя жизнь и смысл этой самой жизни, но и работа, ждать мне приходилось очень-очень долго. Но никогда это ожидание не было таким.

Как будто вопрос, который я поставил перед Сайкиным, та каша, которая с моей подачи заварилась в сборной Советского Союза, была чуть ли не самым главным решением в моей жизни. Именно Решением с большой буквы. Все эти переходы из клуба в клуб, какие-то другие инициативы, они же никогда не ставили вопрос быть или не быть. Никогда эти самые вопросы не ставились ребром. А сейчас я на эту чашу весов кинул свою карьеру.

Ведь что бы там Валерий Тимофеевич ни говорил, но если его разговор с Романовым не удастся, то люди, стоящие за этой инициативой, вполне могут, скажем так, затаить на меня, на Ярослава Сергеева, злобу. И не посмотрят на золотые мячи, чемпионство и прочие регалии вместе с боевым орденом. Законопатят в какой-нибудь заштатный клуб, и поминай, как звали. Это, конечно, очень вряд ли, всё-таки, как говорится, масштаб личности надо понимать, но неприятностей я могу огрести по самую маковку.

Но при этом я поймал себя на мысли, что никаких сомнений нет. Всё правильно. Так нужно было сделать. Делай, что должно, и будь что будет. Так, по-моему, говорится. Ну вот, я, собственно говоря, и сделал.

Катя, видя моё состояние, особо не лезла с расспросами и разговорами. И, на самом деле, ей за это большое спасибо, потому что слова сейчас никакие мне были не нужны. А вот эта вот тишина, в которой я ждал, это как раз то, что нужно.

Когда зазвенел звонок телефона, меня неожиданно бросило в жар, потом стало холодно, потом снова жарко. Трубку я поднял дрожащей рукой, чтобы через несколько секунд облегчённо выдохнуть.

— Ну что, партизан, с тебя магарыч, — довольным тоном сказал Сайкин. — Завтра у тебя интервью с Трахтенбергом в «Московском комсомольце». И вместе с твоим разговором с ним в газете будет напечатано открытое письмо футболистов сборной Советского Союза к Федерации. Григорий Васильевич внял моим доводам, так что, можно сказать, отстояли мы с тобой Малафеева.

— Спасибо, Валерий Тимофеевич, — облегчённо ответил я.

— Пожалуйста, рад был помочь. Ты заходи, Слав, в любое время, для тебя мои двери открыты. А сейчас всё, мне уже некогда. Заходи, — повторил Сайкин перед тем, как мы с ним попрощались, и он отключился.

Ну а на следующий день я два с лишним часа провёл в редакции «Московского комсомольца», общаясь с Леонидом Фёдоровичем Трахтенбергом. И в этот раз этот однозначно красно-белый журналист показался мне очень интересным собеседником, с которым мы обсудили очень многое.

На разговор о вихрях враждебных, которые веют над головой Эдуарда Васильевича, мы потратили буквально минут двадцать, не больше, потому что дополнительные слова были на самом деле не нужны. Всё сказано в письме, которое лежало перед Леонидом Фёдоровичем. Так что остальное время можно было посвятить более интересным с точки зрения Трахтенберга вопросам.

Мы поговорили с ним о триумфе советских футболистов в еврокубках в этом году, о нашем чемпионате, о том, как обстоят дела в «Торпедо», об отношениях внутри нашего коллектива. В общем, разговор получился хороший, очень тёплый. И чтобы подсластить эту пилюлю, я ещё и намеренно свернул на так любимый Трахтенбергом «Спартак»: на Федю Черенкова, на Рината, на Саню Бубнова. На то, что это футболисты, которые играют важную роль в составе сборной Советского Союза, и что против «Спартака» мне, торпедовцу, всегда играть приятно и волнительно.