Чтение онлайн

И снова «собраний групп не устраивалось, но мы имели отличную возможность, под видом деловых встреч, собираться по 2–3 человека в любое время в наших служебных кабинетах».

«Надо далее сказать, что троцкистская группа в КПК через меня была связана с общемосковским троцкистским руководством в лице Биткера и Аркуса. И, наконец, троцкистская группа была также связана с берлинской троцкистской группой…

Среди политических аргументов, исходя из которых должны были вести свою разрушительную к-р. троцкистскую работу…. продолжали по старинке действовать ранее нам известные троцкистские аргументы о тяжести и невыносимости внутрипартийного режима… и о расстройстве народного хозяйства, что приводило к крайне низкому жизненному уровню положение трудящихся города и деревни в СССР. Однако, примерно начиная с 1935 г…в троцкистских установках был введен новый внешнеполитический мотив о содействии европейских буржуазных демократий в борьбе за изменение режима в СССР и о ставке на прямое ниспровержение существующего строя в Союзе с помощью иностранных государств. Нам не предлагалось в открытой форме… пользоваться этим аргументом, но исходить в глухой форме из троцкистских доводов о помощи европейских рабочих и демократий Запада.

Практически же наша работа должна была свестись к вербовке новых членов… и к распространению троцкистской литературы,».

Таким образом, вербовка новых членов и распространение запрещенной литературы. И занимались этим солидные, обеспеченные люди, достигшие высокого общественного положения. В условиях тотальной слежки, о которой им-то уж не знать, рискуя всем — жизнью, благополучием семьи, добрым именем. «… анонимно рассылались через московскую городскую почту по адресам учреждений, вузов, предприятий и воинских частей». А кто, позвольте спросить, этим конкретно занимался — упаковывал, надписывал адреса (какие?), носил на почту? И все это на виду у секретарш, коллег, вахтеров, шоферов.

Если такое подпольное сопротивление было возможно в двадцатые годы, то вообразить что-либо похожее в середине тридцатых, когда по поводу «генеральной линии» и «Хозяина», пускай в самом тесном кругу, нельзя было услышать даже намека на осуждение, когда все не только говорили, но, казалось, и думали одинаково, — я лично, помня это время и этих людей, вообразить их занимающимися «вербовкой» и «распространением», просто не в состоянии.

Впрочем, марксисты сталинской выучки «обывательскую» логику презирают. Абсурдно — значит правдоподобно! — вот их девиз. И срабатывало неоднократно — вплоть до дела врачей 1952 года. Да и здесь бы не сорвалось, только Высшему судье надоел этот кровавый шабаш и швырнул Он корифея из корифеев об пол, да еще и лишил того, чем — худо-бедно — не был обделен последний подданный огромной империи — оставил напоследок без медицинской помощи. Берию, правда, такой поворот все равно не спас — доблестному шефу Лубянки и Сухановки оставалось до свидания со своим принципалом в аду всего несколько месяцев. Остальные же «как-то проскочили».

Что касается заключительного, Лубянского периода работы отца, то «Начавшаяся с конца 1936 г. волна арестов, и в первую очередь среди троцкистов, привела меня к твердому убеждению и решению ни в коем случае не искать троцкистских связей в аппарате НКВД и не пытаться вести какую-либо троцкистскую работу именно в целях обеспечения и конспирации по разведывательной работе».

Итак, согласно модернизированной версии, на шпионскую стезю отца направил Ежов. Любопытно сопоставить описания судьбоносной встречи, сделанные ее обоими участниками. Вначале (23 мая 1939 г.) дадим слово отцу.

«В конце 1932 г. я приехал в Москву из Берлина… В Наркомвнешторге мне сообщили, что меня вызывают в ЦК ВКП(б) к зав. промышленным отделом Ежову. (Неточность: промышленным отделом Ежов заведовал в 34–35 гг. — В.Ж.)

ВОПРОС: — С Ежовым до этого вы были знакомы?

ОТВЕТ: — Ежова до этого времени, я ни разу не видел и лично знаком с ним не был.

Меня тем более удивил этот вызов, что лично я ни с каким вопросом или заявлением не обращался в ЦК…

Явившись к Ежову, я по его просьбе подробно рассказал о работе торгпредства СССР в Германии.

Ежов встретил меня очень внимательно, интересовался, с какими немецкими фирмами связано советское торгпредство по торговым операциям…

— В 1932 г. вы больше с Ежовым не встречались?

— Нет, встречался. Через несколько дней я был вторично вызван к Ежову, который неожиданно для меня вдруг заговорил о троцкистском прошлом и стал расспрашивать — порвал ли я с прежними троцкистскими ошибками, нет ли троцкистских рецидивов в моей работе за границей, а затем снова перешел к вопросу об Артнау.

При этом Ежов заявил, что по особым соображениям он считает необходимым, чтобы я выполнил его указания в отношении связи с Артнау, которая якобы для СССР имеет большое государственное значение, о чем, впрочем, подробнее он не считает возможным распространяться».

Теперь послушаем Ежова, 21 июня 1939 г.

«Шпионскую связь с Жуковским я установил в 1932 г. при следующих обстоятельствах: Жуковский тогда работал в качестве заместителя торгпреда СССР в Германии. Я в то время был заведующим распредотдела ЦК ВКП(б).

Как-то находясь в Москве, Жуковский обратился ко мне с просьбой принять его для переговоров. До этого я с Жуковским знаком не был и впервые увидел его у себя в кабинете ЦК. Меня удивило, что Жуковский начал мне докладывать о положении в берлинском торгпредстве СССР по вопросам, к которым я никакого отношения не имел. Я понял, что основная причина посещения меня Жуковским, очевидно, заключается не в том, чтобы посвятить меня в состояние дел советского торгпредства в Берлине, а в чем-то другом, о чем он предпочитает пока молчать и ожидает моей инициативы.

ВОПРОС: — Вас не об этом спрашивают. Следствие интересуют обстоятельства, при которых вы установили шпионскую связь с Жуковским?

ОТВЕТ: — К этому я и подхожу. Незадолго до приезда Жуковского в Москву в бюро загран, ячеек, которое тогда входило в состав Распредотдела ЦК ВКП(б) и было подчинено мне — поступили материалы, характеризующие Жуковского крайне отрицательно. Из этих материалов было видно, что Жуковский в Берлине путался с троцкистами и выступал в защиту их даже на официальных партийных собраниях советской колонии.

На этом основании партийная организация советской колонии настаивала на отзыве Жуковского из Берлина. Зная, что эти материалы должны поступить ко мне, Жуковский, видимо, и ожидал, что я первым начну с ним разговор по поводу его дальнейшей работы за границей.

После того, как Жуковский закончил свою информацию, я напомнил ему о промахах в его работе. Жуковский дал мне свои объяснения и в конце беседы спросил мое мнение о том, может ли он продолжать свою работу в советском торгпредстве или будет отозван в Москву. Я от ответа уклонился, обещая ему разобраться в материалах и результаты сообщить. В то же время у меня возникло решение передать Розе (фамилия начальника «Сельхозимпорта». — В.Ж.) все компрометирующие Жуковского материалы для того, чтобы в Берлине их мог использовать Артнау и завербовать Жуковского для сотрудничества с германской разведкой».

Через некоторое время «моя беседа с Жуковским была прервана и, как я узнал, вскоре он уехал в Берлин».

Хорошо известно, что впечатление, создаваемое описанием реального факта или события, может существенно зависеть от того освещения, трактовки, которых вольно или невольно придерживается рассказчик. Подобную неоднозначность законы порядочности допускают при условии, что сами факты не искажаются. Говоря проще и грубее, нельзя врать. А в нашем примере не совпадают факты. Кому верить? На мой взгляд, не Ежову.