Чтение онлайн

В том смертном списке отец шел девятым.

Ульрих: расстрелять немедленно. Указание коменданту НКВД

Далее читаем справку о том, что приговор приведен в исполнение 25 января, акт хранится в особом архиве, том № 19, лист № 49.

Справка о расстреле Ежова отличается от последней лишь датой (4 февраля) и номером листа— 186, т. е. за десять дней этот номер увеличился на 137 покойников.

Свое последнее слово Ежов закончил так: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»5. Чтобы подобную фразу произнес отец — представить себе не могу. УЖ очень любые крайности, патетика, фанатизм были чужды его натуре. А вот Ежов, мне кажется, говорил искренне. Как верный пес служил он своему хозяину и богу — главному Пахану, таким и умер.

Можно рапортовать: очередное задание великого Сталина выполнено точно и в срок. Предыдущее руководство НКВД ликвидировано в январе — феврале 1940 г.

В своей «Номенклатуре»16. М. Восленский пишет: «Но не подлежит сомнению, что ликвидация Ежова была осуществлена с непривычной мягкостью, можно сказать — нежностью. Не было проклятий в газетах… Не было элементарных репрессий в отношении родственников…»

Справки, о расстреле

Думается, говоря о «нежности» по отношению к измордованному и расстрелянному Ежову (брат также расстрелян, жена — Евгения Соломоновна — то ли отравилась, то ли была отравлена мужем), Михаил Сергеевич несколько увлекся. До «нежности» ли… По данным А. Антонова-Овсеенко22 первого зама — Фриновского казнили вместе с женой (аспиранткой) и сыном-школьником. Такая же участь постигла жену и сына Евдокимова. Что касается отца, пусть читатель судит сам. Братьев и сестер, действительно, не репрессировали, также первую жену, коммунистку с 1919 г. (мою мать). Зато вторую жену, беспартийного научного работника 33-х лет, мать двоих малолетних детей, приговорили к восьми годам тюрьмы и лагерей, отбыв которые, она обреталась в ссылке, откуда возвратилась лишь после кончины рябого дьявола. Потомки терпели все те ограничения прав и возможностей, кои положены советскому гражданину, указывающему в анкете: «Отец арестован в 38-м году».

И какие могли быть «проклятия в газетах», если сами факты судов и приговоры окружались глубокой тайной. Газетный и прочий бум вздували, как правило, лишь «в честь» участников открытых процессов, для того эти спектакли и ставились. Остальные жертвы, как маршалы Егоров и Блюхер, или Чубарь, Постышев, Косиор, Рудзутак, Эйхе, просто исчезали и все.

Теперь мысленно перенесемся в первые послесталинские годы. Наступил период реабилитаций, который, вопреки вспыхнувшим надеждам, растянулся до наших дней. Однако Жуковским здесь повезло.

Реверс закрутился в 1955 г. Реагируя на мою жалобу, Главная Военная Прокуратура знакомится с делом отца и находит там ряд существенных изъянов и несообразностей. В результате появляется письмо зам. Главного Военного Прокурора Д. Китаева зам. председателя КГБ Луневу А.Ф.: «Направляю жалобу гражданина Жуковского В.С. (мое «прошение» Ворошилову. — В.Ж.) и дело по обвинению бывшего заместителя Наркома Внутренних дел СССР Жуковского Семена Борисовича, осужденного в 1940 г. к ВМН». Перечисляются явные «проколы», в частности: арест без санкции прокурора; отказ отца в суде от первоначальных показаний. Затем, Жуковский «неоднократно отказывался от первоначальных показаний, однако ни одного протокола допроса Жуковского с отказом от ранее данных показаний в деле не имеется».

Далее, кто же завербовал отца в шпионы — Биткер или Ежов? (Это всплыла та самая «накладка» фальсификаторов, на которую нами обращалось внимание в начале рассказа о следствии.)

«Первоначально Жуковский показал, что в качестве агента немецкой разведки он был завербован при содействии работника торгового представительства СССР в Германии Биткер, однако позже, после ареста Ежова Н.И., Жуковский стал утверждать, что для работы в пользу немецкой разведки он был привлечен Ежовым».

Из показаний некоторых арестованных следует, что им «об антисоветской деятельности Жуковского известно не лично, а со слов других лиц.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что все протоколы допросов этих арестованных относятся к периоду когда Жуковский уже содержался под стражей.

Какие материалы послужили основанием к аресту Жуковского, из дела не видно». И в завершение:

«Прошу дать указание произвести по делу дополнительную проверку с учетом изложенных выше обстоятельств.

Ваше заключение о результатах проверки прошу выслать в Главную Военную Прокуратуру вместе с делом и жалобой».

Таким образом «органам» предстояло проверить самих себя. Эту задачу КГБ, на мой взгляд, решил профессионально, но с одним важным исключением: пощажены следователи. Из трех основных дознавателей, пытавших отца, одного вообще не побеспокоили, а двоих допросили всего лишь в качестве свидетелей. Разумеется, это не случайно. Бесспорно, следователи виновны и заслуживают немилосердного суда. (Некоторых, вроде Шварцмана или Родоса, действительно, расстреляли.) Но разве справедливо наказывать исполнителей, одновременно оставляя нетронутыми и даже незапятнанными тех, кто отдавал им приказы, стимулировал и поощрял их зверства. Попытка массового суда над следовательским корпусом неизбежно породила бы цепную реакцию позора всей репрессивной Системы — от товарища Сталина и его ближайших соратников до последнего лагерного охранника.

Итак, данные проверки составили третий том дела. По характеру документов том можно разделить на три части. Первая, занимающая львиную долю, содержит справки, числом более пятидесяти, по архивно-следственным делам лиц, проходящих по делу отца. Во-вторых, это протоколы допросов следователей. И, наконец, архивные справки.

Показания бывших коллег («справки по архивно-следственным делам») цитированы — по необходимости частично — на предыдущих страницах; большинство из этих коллег в своих вынужденных самооговорах вообще отца не упоминали. Названные показания и их роль обобщены в дельном, профессионально составленном реабилитационном заключении, на котором мы остановимся позже. Вместе с тем это заключение ни словом не касается показаний следователей, когда-то допрашивавших отца. Какими мотивами умолчания руководствовался подполковник юстиции, автор заключения в 1955 году, мне неизвестно, зато надеюсь, что речи бывших лубянских катов, хотя и двигало ими не покаяние, а страх перед расплатой, представят для читателей интерес.

Неожиданным образом начну со справки, согласно коей гр. Токарев проживал в столичной гостинице «Москва» (до Лубянки-то рукой подать) и выбыл в г. Казань августом 51 г. Заметим, что первые, признательные показания от отца получил пом. нач. 1 отд. III отд. ГУГБ НКВД капитан Н. Токарев. Вот бы его порасспросить. Да, видать, трудненько оказалось вызвать этого ночного рыцаря из Казани.

Генерал-майор Д.С. Токарев был уволен в запас в 1954 г., имея 52 года от роду. Ни о каком «несоответствии» или лишении генеральских погон, чего справедливо «удостоились» некоторые коллеги Токарева, в справочнике41 не сказано, видимо, унес ноги заплечных дел мастер, вышел, при содействии единомышленников, сухим из воды. Вряд ли совесть мучила удачливого чекиста, семикратного орденоносца, дожившего до девяноста одного года. (Возможно, читатель обратил внимание на разночтение инициалов: «Н.» в протоколе допроса против «Д.С.» в справочнике. Однако даты, должность и тогдашнее звание «капитан» — все сходится.)

О Шварцмане (и Шкурине) речь уже шла в связи с допросом отца от 23 мая 1939 г., когда в показаниях Жуковского впервые всплыло имя арестованного Ежова. Теперь, 22 января 1955 г., «власть переменилась» и допрашивают уже Шварцмана.

Капитан из КГБ Пичугин работает обстоятельно, допрос начат в 11 час. 30 м. и закончен в 17.15 с часовым перерывом. Следователь интересуется тремя делами восемнадцатилетней давности, которые вел (или участвовал) Шварцман, — Брона, Быкова и Жуковского. Понимая грозящую ему опасность, полковник вертится, как уж на сковороде.