Чтение онлайн

Даже отец однажды обманул ее. Он солгал, и не важно — в чем. Вскоре после этого выяснилось: он умирает. Он становился все тоньше и тоньше, он звал Юнис, но она не пришла.

Она прикрыла глаза и попыталась вызвать давнее, но все же утешительное видение: Юнис Ваймон в Карнеги-холле, она оправляет длинное концертное платье и садится, поднимает руки. Но зал изменяется, стены становятся розовыми, сальными, и когда она опускает пальцы на клавиши в громогласном аккорде, стены раскрываются, словно руки, и она понимает, что сейчас случится нечто ужасное.

Вновь зажужжала муха, где-то возле ее лица. Юнис взмахнула рукой, хлопнула по чему-то и открыла глаза. Рядом с ней на кровати сидел отец. Жужжание исходило из его дыры в боку. Юнис вытянула шею, чтобы получше разглядеть дыру. И тогда отец схватил ее руками за шею и притянул к себе.

От него исходил такой же запах, как и при болезни: сладковатая вонь, которая в голове настолько перемешалась с густым, насыщенным запахом гвоздики, что с тех пор, когда Юнис пила кипяченое молоко, ей казалось, что она поглощает собственного отца. Она пыталась вырваться, пока ее лицо приближалось к опухшим, воспаленным краям раны, но отец был слишком силен. Дыра, казавшаяся не больше рта, плотно охватила все лицо Юнис, и когда она поняла, что видит, — забыла о борьбе.

Внутри отца оказался бар и простенькая сцена. Малочисленная публика терялась в тени, лица были видны нечетко, но тем не менее некоторые из них казались знакомыми. На сцене — четыре черные девушки. Они были совсем молоденькие, с пухлыми детскими щечками, а под расстегнутыми одеждами артисток виднелись цветные трусики и майки, словно никто никогда не объяснял им, как вести себя прилично. Одна из них — та, что была за барабанами, пристально вглядывалась во что-то поверх голов публики. Она словно увидела что-то вдали и теперь пытаясь понять, что же это такое приближается к ней. Барабанила девушка ритмично и быстро, напряженно подпрыгивая на тонких ножках, промокшая от пота майка прилипла к телу, но там еще не было ничего, что отличало бы ее грудь от груди двенадцатилетнего мальчика. Маленькая девочка за клавишными вскинула глаза к потолку. Самая старшая девочка играла на бас-гитаре и глядела прямо на Юнис с видом сердитой Лусиллы, решившей поиграть в маму с младшими детьми. Девочка с гитарой вдруг схватилась за свой худой зад. На ее гитаре гвоздично-красного цвета, с длинными белыми царапинами на лаке, была ветхая наклейка, гласившая вроде бы: «Чета Симоне». Гитара была слишком большой, но двигалась девчонка весьма бодро, словно инструмент не обременял ее.

Но гитара ли это? Все инструменты напоминали Юнис совершенно другие вещи: лопаты, мотыги, ломы, тачки. И звуки они издавали соответствующие: лязг, бряцание, треск, скрип. И девушки вовсе не пели, а орали, визжали, шумели. И голоса их странно отражались от стен. С виду небольшое, помещение обладало акустикой концертного зала.

— Хренова Миссисипи! — прорычала гитаристка, и Юнис глубоко вздохнула и опустилась на стул.

Они играли ее песню. Но в их исполнении она звучала просто кошмарно. Не было и намека на веселость. Если там и была надежда, то это была последняя надежда борова с перерезанным горлом, которая вырывается из раны вместе с криком. Песня звучала слишком быстро и фальшиво, слов практически невозможно было разобрать, но то было оружие, которое Юнис пыталась сотворить.

— Видела ли ты когда-нибудь столь решительную девочку? — спросил отец. — А я видел.

Он покопался в дыре у себя в боку и вытащил оттуда открывашку. Пробил две трехгранные дырки в банке с молоком и выпил ее до половины. Передал ей.

— Думаю, неплохо. Но им нужны новые песни и настоящий певец.

На какое-то мгновение Юнис показалось, что он был чем-то другим, чем-то, что лишь явилось ей в образе отца, но пошло на попятную, выделывая при этом чудные коленца.

Она отпила глоток молока. Затем вышла через дыру в отцовском боку. Она — продолжалась.

Наша первоначальная цель — обсудить воздействие, эмоциональный оттеноксвета фар, отражающегося от мокрых мостовых Лапландии, штат Флорида. На этом выстроен весь наш дискурс — на эмоциональном оттенке этого отражения. Итак, подразумевается дождь; автомобили на большой скорости огибают углы; бескобурные пистолеты угрожающе вскинуты; отчаянные мужчины; болезненное, трепетное ощущение неминуемости. Центральную роль играет непосредственный исторический контекст, а также глубокое общенародное чувство постыдного, убогого, скрываемого в золотистом, но изменчивом свете Флориды. Без фонаря и дубинки из этих людей ничего не выбьешь. Флорида, следует помнить, тяготеет к жаре и тьме, к нужде и гнили, к «знойности». К чахлости и неестественности. Лапландия, т. е. чья-то (теоретически) теплая, но не слишком удобная, а на деле невероятно обездоливающая…

Над вентиляционными решетками клубится пар.

Мы в…………………………………………………побережье залива…………………………………полночной тьме…………………………без остановки, без надежды для Неженкиного……………

В Лапландии женщины никогда не спят. Даже твоя мать не спит всю ночь, подпитываясь обязательной женской снедью из бездонного общего колодца. На мокрых от дождя улицах мелькают длинные лучи фар. В ближнем пригороде вертится на кровати служащий бензозаправки Бад Форрестер, думая о женщине по имени Кэрол Чандлер. Кэрол Чандлер — жена его босса, и совести у нее нет и в помине. У Бада совесть имеется, пусть и зачаточная. Он хотел бы ее безболезненно ампутировать, как шестой палец не толще сучка. В прошлом Бада Форрестера скрыто ужасное преступление, которое он совестливо и планомерно искупает бесхитростным трудом на заправке.

Когда это преступление совершалось, Фрэнк Бигелоу получил две пули в живот, и теперь до конца дней своих он будет, сидя на горшке, хныкать, потеть и материться. Он не из тех, кто способен снести это хныканье, потенье, прихрамыванье на каждом шагу обутых в прекрасные туфли ног. И когда все зависело от того, где же деньги, деньги разлетались над асфальтом, трепетали в воздухе, как листья, опадали на землю, как листья. У Бада Форрестера с самого начала зудело слабое предчувствие, что этим все и закончится. Остальные и слышать об этом не хотели. Брэдфорд Гальт и Том Жардин — Бигелоу их загипнотизировал, околдовал. Попытайся Бад рассказать Брэдфорду и Тому о своем зуде, они бы заклеили ему рот, связали по рукам и ногам и заперли в шкафу. Так эти парни и работают — на простейшем, очевидном уровне.

Но Фрэнк Бигелоу — другое дело. Однажды вечером, над столом, заваленным схемами и картами, он заметил в свете лампы особый блеск в белках глаз Бада и тут же догадался о предательских сомнениях своего подчиненного.

Еще одна подробность, существенная дли хитросплетений сюжета: Фрэнк Бигелоу бесконечно и без ……… также думает о Кэрол Чандлер. Однако с тех пор, как он стал импотентом, эти мысли изрядно почернели. В глубине души ему хотелось бы поглядеть, как с Кэрол разбирается Том Жардин; у грубого, глупого Жардина хозяйство, как у жеребца (за пределами кадра он вечно выдумывает предлоги похвалиться своим инструментом), и пока Кэрол будет по своей сучьей природе стонать: «Еще, еще!» — Фрэнк хотел бы подглядывать за ними в какое-нибудь устройство типа глазка. Проблема в том, что после этого придется Тома Жардина убить, а без Тома он как без рук, тог, можно сказать, член семьи, так что вариант не пройдет.

В каждом фильме-нуар есть своя невозможная натяжка, и в данном случае: несмотря на безнадежную страсть к коварной Кэрол Чандлер, Бигелоу не догадывается, что Бад Форрестер работает на автозаправке «Шелл», которую держит ее муж. Дело в том, что Бигелоу видит ее только в «Черном лебеде» — игорном клубе, которым владеет на пару с Никки Дрейком, ловчилой из ловчил. В Лапландии всегда найдется игорный клуб; равно как и пьяный или продажный ночной сторож; неглиже; канава; бегущий человек; некоторое количество дождевиков и шляп; человек, которого зовут Джонни; человек, которого зовут Док (иногда Дед); алкоголик; пентхаус; прибрежное бунгало; кабак, полный недоумков; бронированный автомобиль; ипподром; ……………; темная лестница. Как правило, эти элементы усиливают воздействие света фар, отражающегося от мокрых мостовых.