Лучшие годы мисс Джин Броди. Девицы со скудными средствами
Шрифт:
6
«Дорогой Дилан Томас», — написала Джейн.
Внизу Нэнси Риддл по окончании урока красноречия обсуждала с Джоанной Чайлд жизненные перспективы дочери священника.
— Мой отец по воскресеньям вечно бывает в дурном расположении духа. А ваш?
74
Строфа из поэмы С. Кольриджа «Кубла Хан». Пер. К. Бальмонта.
— Нет, мой обычно слишком занят.
— Отец вечно распространяется о Книге общей молитвы. Должна признаться, что тут я с ним согласна. Она устарела.
— Ах, я считаю, она просто замечательная, — возразила Джоанна. Она знала Книгу общей молитвы практически наизусть, включая псалмы — особенно псалмы, — которые ее отец ежедневно повторял и на утрене и на вечерне в часто пустовавшей церкви. Когда Джоанна жила в пасторском доме, она посещала эти службы каждый день и отвечала со своей скамьи, как это бывало, скажем, в День Тринадцатый, когда ее отец, в величественной кротости, облаченный в белое поверх черного, стоя, читал:
«Да восстанет Господь и да расточатся враги Его…»
На что Джоанна, не дожидаясь паузы, отвечала:
«И да рассеются пред Ним ненавистники Его…»
А отец продолжал:
«Как рассеивается дым, так Ты рассей их…»
И Джоанна сразу же вступала:
«Как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия» [75] .
И так по кругу шли псалмы, от Дня 1-го до Дня 31-го, из месяца в месяц, утром и вечером, в дни мира и в дни войны: и часто первый викарий, а потом и второй викарий, заступая на место отца Джоанны, обращал, как казалось, к пустовавшим скамьям, а по вере — к сонму ангелов, изложенные по-английски устремления сладкоголосого певца Израиля [76] .
75
Псалтирь, 68 (67):3.
76
Имеется в виду библейский царь Давид.
Джоанна зажгла газовую горелку в своей комнате в клубе и поставила на огонь чайник. Нэнси Риддл она сказала:
— Книга общей молитвы чудесна. В 1928 году появилась ее новая редакция, но парламент ее запретил. Ну и хорошо, что так случилось.
— А какое отношение к ним имеет Книга общей молитвы?
— Это входит в их юрисдикцию, как ни странно.
— А я поддерживаю право на развод, — заявила Нэнси.
— А какое это имеет отношение к Книге общей молитвы?
— Ну, ведь это связано с англиканской церковью и со всеми этими спорами.
Джоанна размешала в воде из-под крана немного сухого молока и разлила его в две чашки с чаем. Передала одну чашку Нэнси и предложила ей таблетки сахарина из жестяной коробочки. Нэнси взяла одну таблетку, бросила ее в чай и помешала ложечкой. Совсем недавно у нее завязался роман с женатым мужчиной, который поговаривал о том, чтобы оставить жену.
Джоанна сказала:
— Моему отцу пришлось купить новый плащ-накидку — надевать на рясу во время похорон, на похоронах он вечно простужается. А это означает, что в этом году у меня не будет лишних талонов.
— Он носит накидку? — удивилась Нэнси. — Он, видно, к высокой церкви принадлежит. Мой в пальто ходит, он где-то между низкой и широкой [77] находится.
Все три первые недели июля Николас ухаживал за Селиной, в то же время развивая отношения с Джейн и другими девицами клуба Мэй Текской. И повторял в уме строки Эндрю Марвелла:
Свернем же силы нашей жар И нежность всю в единый шар… [78]77
Высокая церковь — ортодоксальное направление англиканской церкви, наиболее близкое к католицизму; низкая ц. — евангелическая англиканская церковь; широкая ц. — либеральное направление англиканской церкви, отличающееся широким толкованием церковных догматов.
78
Строки из стихотворения Э. Марвелла «Его скромной возлюбленной».
И мне хотелось бы, думал он, посвятить Джоанну в это стихотворение или, скорее, продемонстрировать его ей; он делал отрывочные заметки об этом на обратной стороне листов рукописи «Субботних записных книжек».
Джейн рассказывала ему обо всем, что происходило в клубе Мэй Текской.
— Рассказывайте мне еще, — просил он.
Она рассказывала ему то, что — благодаря ее тонкой интуиции — соответствовало его идеальному представлению об этом заведении. На самом деле, мнение, что это сообщество есть свободное общество в миниатюре, что его объединяют изящные атрибуты всеобщей бедности, вовсе не было несправедливым. Он не наблюдал, чтобы бедность каким-то образом ограничивала энергию и жизнеспособность девиц — членов клуба: скорее наоборот — она их энергию и жизнеспособность подпитывала. Бедность существенно отличается от нужды, думал Николас.
— Алло, Паулина?
— Да?
— Это Джейн.
— Да?
— У меня есть что тебе рассказать. Что с тобой?
— Я отдыхала.
— Спала?
— Нет, отдыхала. Я только что вернулась от психиатра. Он заставляет меня отдыхать после каждого сеанса. Мне надо полежать.
— Я думала, ты уже покончила с психиатром. Ты что, опять неважно себя чувствуешь?
— Это новый. Его мамочка нашла. Он просто замечательный.
— Ну, я просто хотела тебе кое-что рассказать, ты можешь послушать? Ты помнишь Николаса Фаррингдона?
— Нет, не думаю. А кто это?
— Николас… Помнишь, в тот последний раз, на крыше Мэй-Тека… Гаити, в хижине… Среди пальм… Это был базарный день, все ушли на базар. Ты слушаешь?
Мы погружаемся в лето 1945 года, когда Николас был не только влюблен в клуб Мэй Текской как в этическое и эстетическое понятие, в его прелестный застывший образ, но и стал вскоре спать с Селиной на крыше клуба.
Холмы глядят на Марафон, А Марафон — в туман морской. И снится мне прекрасный сон — Свобода Греции родной. Могила персов! Здесь врагу Я покориться не могу! [79]79
Строки из стихотворения Дж. Г. Байрона «Острова Греции». Пер. Т. Гнедич.
Джоанне необходимо побольше узнать о жизни, думал Николас, бесцельно бродя по вестибюлю клуба в один особый вечер, но если бы она побольше узнала о жизни, она не смогла бы произнести эти слова так сексуально и так глубоко и по-матерински властно, словно она поглощена экстатическим актом: кормит грудью божественное дитя.
«А у нас, на нашем старом чердаке, ровно яблоки уложены рядком…»
Джоанна продолжала декламировать, пока он прохаживался по вестибюлю. Никого вокруг не было. Все собрались где-то в другом месте — то ли в гостиной, то ли в спальнях, усевшись вокруг радиоприемников, настроив их на некую программу. Затем то один приемник, то другой прогремели — гораздо громче, чем обычно, — с верхних этажей; и другие присоединились к их хору, объяснением чему служил голос Уинстона Черчилля. Джоанна умолкла. Приемники продолжали говорить, возвещая синайские предсказания о том, какая судьба ожидает свободолюбивых избирателей, если на предстоящих выборах они проголосуют за лейбористов. Но вдруг приемники стали смиренно рассуждать:
«Государственные служащие станут…»
Потом изменили тон и прогремели:
«Никогда более госслужащие…»
Потом произнесли медленно и печально:
«Никогда более… служащие…»
Николасу представилась Джоанна, стоящая у своей кровати, выбитая из колеи, оторванная от своего дела, но слушающая, впитывающая, впускающая эту речь в свой кровоток. Словно в собственном сне, отображающем сон Джоанны, Николас представлял себе ее в этой неподвижной позе, отдающейся каденциям приемника, будто не имело значения, откуда они исходят: из уст политика или из ее собственных. В его воображении она была прокламирующей статуей.