Чтение онлайн

А Мэри просто ответила:

— Я знаю.

Тогда Сэнди, снова начиная себя ненавидеть, принялась привычно шпынять Мэри, убеждая себя в том, что, если делаешь что-то много раз, оно становится правильным. Мэри заплакала, но тихо, чтобы не услышала мисс Броди. Сэнди не могла этого вынести и зашагала вперед, вообразив себя замужней дамой, выговаривающей мужу: «Знаешь, Колин, у всякой женщины иссякнет терпение, если в доме перегорают пробки, а мужчина не способен их заменить». — «Но, дражайшая Сэнди, откуда мне было знать…»

Когда они уже почти пересекли Медоуз, навстречу им попалась группа девочек-скаутов. Выводок мисс Броди — все, кроме Мэри, — гордо проследовал мимо, глядя прямо перед собой. Только Мэри уставилась на взрослых девочек в темно-синей форме, с положенным по регламенту бодрым видом и более вольной манерой выражаться, чем та, что позволял себе клан Броди в присутствии предводительницы. Когда они прошли, Сэнди сказала Мэри:

— Глазеть неприлично.

А та ответила:

— Я не глазела.

Шедшие сзади девочки стали расспрашивать мисс Броди о брауни-гайдах [13] и скаутах, поскольку многие ученицы младших классов их школы входили в дружину брауни.

— Для тех, кому нравятся подобные организации, — отвечала мисс Броди, умело имитируя эдинбургский акцент, — это именно то, что надо.

Таким образом брауни и скауты были поставлены вне закона. Сэнди припомнила, как мисс Броди восхищалась марширующими отрядами Муссолини, и привезенную ею из Италии фотографию, на которой был запечатлен победный марш чернорубашечников в Риме.

— Это фашисты, — объяснила мисс Броди и повторила слово по буквам. — Кто эти люди, Роуз?

— Фашисты, мисс Броди.

Вся эта черная масса маршировала безукоризненно стройными шеренгами, взметнув правую руку под одним и тем же углом, а Муссолини стоял на возвышении, как учитель физкультуры или вожатая скаутской дружины, и наблюдал за парадом. Муссолини со своими фашистами положил конец безработице, и на улицах не стало мусора. Когда они добрались до конца бульвара Миддл-Медоу, Сэнди пришло в голову, что клан Броди — это фашисты мисс Броди, не потому, что они идут строем, что заметно и невооруженному взгляду, а потому, что они спаяны воедино ради цели, поставленной мисс Броди, и по-своему равняются на нее. Это было нормально, но в то же время казалось, что в неодобрительном отношении мисс Броди к скаутам была доля ревности, и это выглядело непоследовательным и неправильным. Вероятно, скауты составляли слишком сильную конкуренцию фашистам, и мисс Броди не могла этого перенести. Сэнди решила, что следует подумать, не вступить ли в отряд брауни. Затем страх отбиться от своих снова обуял ее, и она убедила себя отказаться от этой затеи, потому что любила мисс Броди.

«Мы отлично подходим друг другу, Сэнди, — сказал Алан Брек, давя каблуком осколки стекла, разбросанные по залитому кровью полу корабельной рубки. Он взял со стола нож, срезал серебряную пуговицу с камзола и добавил: — Где бы ты ни показала эту пуговицу, друзья Алана Брека всегда придут тебе на помощь».

— Сворачиваем направо, — скомандовала мисс Броди.

Они приближались к Старому городу, которого ни одна из девочек до того толком не видела, ибо никто из их родителей не обладал историческим мышлением в достаточной мере, чтобы им пришло в голову тащить своих отпрысков в вонючий лабиринт трущоб, каковой представлял собой в те годы Старый город. Кэнонгейт, Грассмаркет, Лаунмаркет — эти названия ассоциировались с мрачным районом преступности и отчаяния: «Мужчина с Лаунмаркета заключен в тюрьму». Только Юнис Гардинер и Монике Дуглас довелось ранее побывать на Королевской миле [14] , пешком пересекая Хай-стрит на пути из Замка [15] или Холируда [16] . Сэнди возили в Холируд на машине ее дяди, там она видела кровать, слишком короткую и слишком широкую, на которой спала королева Шотландии Мария, и крохотную, меньше, чем их домашняя судомойня, комнатушку, где королева играла в карты с Риццио [17] .

Теперь они находились на площади Грассмаркет, над которой господствовал Замок, он был виден отовсюду, проглядывая в широком разрыве между домами, где раньше жила аристократия. Для Сэнди то был первый опыт знакомства с чем-то сродни чужой стране, которая входит в тебя постепенно своими незнакомыми запахами, абрисами, своими отличными от других нищими. На ледяном тротуаре сидел человек — просто сидел. Кучка ребятишек, некоторые босиком, играли в какую-то воинственную игру, кто-то из них стал кричать вслед лиловой стайке мисс Броди слова, которых девочки никогда прежде не слышали, но безошибочно опознали как непристойные. Из темных подворотен появлялись и ныряли туда дети и женщины, обвязанные на груди крест-накрест теплыми платками. В ошеломлении Сэнди поймала себя на том, что держит Мэри за руку, все девочки, в каждой паре, взялись за руки. Между тем мисс Броди читала им лекцию по истории. По мере того, как они углублялись в Хай-стрит, она рассказывала:

— Джон Нокс [18] был озлобленным человеком. Он никогда не чувствовал себя непринужденно в присутствии веселой французской королевы. Мы, эдинбуржцы, многим обязаны французам. Мы — европейцы. — На улице стоял на редкость мерзкий запах. Чуть дальше по Хай-стрит прямо посреди проезжей части собралась какая-то толпа. — Проходим мимо совершенно спокойно, — руководила мисс Броди.

Посреди образовывавшей круг толпы друг на друга орали мужчина и женщина, и мужчина дважды ударил женщину по голове. Другая женщина, очень маленькая, со стрижеными черными волосами, красным лицом и большим ртом, выступила вперед и, взяв мужчину за руку, произнесла:

— Я буду твоим мужем.

Всю жизнь Сэнди время от времени размышляла об этом — она была совершенно уверена: та маленькая женщина сказала не «я буду твоей женой», а именно «я буду твоим мужем», но так и не смогла понять, что это значило.

Впоследствии Сэнди не раз довелось снова испытать потрясение, когда она, разговаривая с людьми, чье детство прошло в Эдинбурге, узнавала, что у них — свои Эдинбурги, совершенно не похожие на тот, в котором выросла она и с которыми город ее детства объединяли лишь названия районов, улиц и памятников. Точно так же у разных людей, как оказалось, были разные тридцатые годы. Когда она пребывала уже в зрелом возрасте и ей было позволено принимать в монастыре посетителей — такой большой поток визитеров противоречил монастырскому уставу, но ей как автору Трактата было пожаловано особое разрешение, — и когда один человек сказал: «Мы, должно быть, учились с вами в Эдинбурге в одно и то же время, сестра Елена», Сэнди, уже несколько лет жившая в монастыре Преображения Господня и звавшаяся сестрой Еленой, вцепившись в прутья решетки и всматриваясь в него маленькими ослабевшими глазами, попросила его описать свои ученические годы, школу и Эдинбург, каким он помнил его по тем временам. И снова оказалось: его Эдинбург отличался от Эдинбурга Сэнди. Школа-интернат, где он жил пансионером, была серой и холодной. Его учителями были высокомерные англичане, или, как выразился посетитель, «почти англичане с третьеразрядными дипломами». Сэнди не могла припомнить, чтобы ее когда-нибудь интересовало качество дипломов ее учителей, а школа всегда представлялась ей залитой солнцем или — зимой — жемчужным северным светом.

— Но Эдинбург, — сказал тот человек, — был очаровательным городом, гораздо более очаровательным, чем теперь. Разумеется, трущобы теперь снесли. Я всегда больше всего любил Старый город. Мы обожали обследовать закоулки Грассмаркета и его окрестностей. Что же касается архитектуры, то во всей Европе нет города прекрасней.

— Меня однажды водили на экскурсию через Кэнонгейт, — сказала Сэнди, — но я была ошарашена грязью и убожеством.

— Ну, так ведь то были тридцатые годы, — возразил мужчина. — Скажите, сестра Елена, кто оказал на вас тогда наибольшее влияние? Ну, тогда, когда вы были подростком. Вы читали Одена и Элиота?

— Нет, — ответила Сэнди.

— А мы, мальчишки, были помешаны на Одене и его единомышленниках, мечтали уехать в Испанию участвовать в Гражданской войне. На стороне республиканцев, безусловно. А у вас в школе было разделение на сторонников франкистов и сторонников республиканцев?

— Не сказала бы, — ответила Сэнди. — У нас вообще все было по-другому.

— Вы тогда еще, разумеется, не были католичкой?

— Нет.

— Подростковый период оказывает огромное влияние на жизнь человека, — заметил мужчина.

— О да, — согласилась Сэнди. — Даже если это влияние от противного.

— Что же тогда оказало наибольшее влияние на вас, сестра Елена? Политика, что-то личное? Может быть, кальвинизм?

— О нет, — ответила Сэнди. — Это была некая мисс Джин Броди в расцвете лет.

Она стояла, вцепившись в решетку, будто хотела вырваться из тускло освещенной монастырской приемной у себя за спиной, ибо не обладала смирением других монахинь, которые принимали своих редких гостей, сидя в затемненной глубине комнаты со сложенными на коленях руками. Сэнди всегда наклонялась вперед и, обеими руками сжимая прутья, пристально всматривалась в человека по ту сторону решетки; это не ускользнуло от внимания других монахинь, они сочли, что, с тех пор как сестра Елена опубликовала свою философскую книгу, неожиданно завоевавшую широкую известность, на нее обрушилось слишком тяжкое мирское бремя. Однако Сэнди навязали эту обязанность, и она, сжимая железные прутья, принимала избранных посетителей — психологов, людей, ищущих истины в католичестве, известных дам-журналисток и ученых, жаждавших расспросить ее о ее странном психологическом трактате «Преобразование банального», посвященном природе нравственных представлений.