Чтение онлайн

Дойдя до 46-й стрит, они повернули к Ист-ривер. Туристы дивились безмерности города сквозь фотокамеры; "12.05 ровно" сменило на табло " 12.04 и 50 секунд". Тостер изверг два хрустящих ломтика ржаного хлеба, не потерявшие свежести благодаря незримому присутствию формальдегида. Над решетками канализационных люков загадочно курился пар. Тот, что постарше, снял с плеча своего спутника хлопковую нитку.

– Она слушала витийствовавшего с импровизированной трибуны одного из таких сгинувших призраков, будучи не в состоянии затеряться в редкой толпе.

– В одинокой толпе?
– издевательски переспросил спутник.

– То, что толпа была редкая, позволило нам друг друга увидеть. Она невысоко приподняла руку, словно бы приветствуя меня - нет, словно бы хотела представиться тайным знаком, жестом сопричастности. Но потом передумала. Должно быть, ей пришло в голову, вдруг я не наш агент, а агент-провокатор.

– Коммунистка!

– Что вы, куда там. Уверен, она тоже была сторонним наблюдателем. Просто опережала историю. Она до смерти боялась ФБР, французских шпионов, дорожной полиции, моряков, мафии, всего на свете.

– Но почему?

– Впечатлительность. Я представился. Она подозревала мои истинные мотивы, но, с другой стороны, любые мотивы - даже мысль о том, что могут быть какие-то мотивы, - были ей крайне подозрительны. Но, по крайней мере, она согласилась со мной отзавтракать.

– А потом что, союз любящих сердец?

– Ну, насколько там вообще можно было говорить о сердце...

– Может, ей надо было себя скомпрометировать.

– Если она соглашалась зайти ко мне (а к себе не пускала никогда), то лишь приняв самые изощренные меры предосторожности. За ней повсюду следят, уверяла она не говорила, а шептала - так, чтоб ее нельзя было записать на микрофон. Она боялась спать - а вдруг я стану рыться у нее в сумочке или сообщу в полицию. Причем во всем этом она признавалась открыто - и все равно как-то не похоже, что она мне доверяла, даже тогда. Ей все казалось, будто я пытаюсь подвести ее к какому-то предательству.

– К какому?

– В этом она так и не призналась. Покончила с собой раньше. Но самое любопытное случилось уже потом. Как-то пришел расспрашивать меня о ней один фэбээровец. То есть, это я думал, что он фэбээровец, но это вполне мог быть и какой-нибудь шпион, работавший под фэбээровца. Отличить я все равно не отличил бы.

– И что вы ему рассказали?

– Все, что знал, хотя сомневаюсь, чтоб это ему помогло. По возрасту он ей в отцы годился.

– Может, это и был ее отец.

– Такую возможность я тоже учитывал. Об интимных подробностях я особо не распространялся. Я признался в дружбе, но не в страсти.

– В вашем рассказе несомненно должна быть мораль.

– Пожалуйста: если что и позволило любви уцелеть в нашем обществе, то как раз его тоталитарный характер. Мы дали друг другу обеты под страхом пытки.

– Я удивлен, что она не предпочла самоубийству лоботомию.

– Как же, докторов она тоже боялась.

Вдоль по всей улице витрины, казалось, тщатся игнорировать замысел архитекторов, явленный верхними этажами. Куда ни посмотри, всюду, ветвясь, тянулись бесконечные непознаваемые узы, родственные связи, прицельные шкалы. Не оставалось выбора, кроме как игнорировать их.

Тот, что помоложе, остановился, разглядывая витрину.

– Теперь ваша очередь.

– С меня довольно, - отозвался тот, что помоложе (бывший, разумеется, тайным агентом). В знак своей любви он дважды выстрелил М** в сердце, то есть в левую сторону груди. В грохоте выстрелов явно был какой-то код.

С низкого потолка, загибаясь, свешивались серые пласты штукатурки. Тадеуш положил ладонь на шерстистое бедро Дианы.

– Тебе нравится?
– поинтересовался он. Бедро неопределенно дрогнуло.

Линолеум напоминал исполинскую плетенку. Основа и уток были желтовато-коричневые - соломенного и горчичного цвета, соответственно. На стене криво висела порыжевшая раковина.

– Вряд ли нам удастся найти что-нибудь получше, - произнес он.

– Вряд ли, - неуверенно отозвалась Диана. Вывернувшись из-под его руки, она подошла к открытому окну

Он с улыбкой разглядывал ее, воображая, будто бы она просто курит сигарету. Роскошную шевелюру ее, светлую, как лимонная кашица, колыхал нежный ветерок.

Глубоко под обоями пришла в движение штукатурка и ссыпалась с громким сухим шуршанием.

– Конечно, мы все равно будем искать что-нибудь получше, - проговорил он.

Ей было двадцать семь или двадцать шесть. Если не считать лета, когда она работала в Нью-Джерси, всю жизнь Диана жила в Нью-Йорке.

– Стулья мы купим, - сказала она.
– А раскладной диван даст Натан, он обещал на прошлой неделе.

Тадеуш с готовностью закивал.

– А ты закажешь еще один набор ключей, - равнодушно продолжала она.

– Для тебя, - уточнил он.

– Для меня, - кивнула она.
– Тогда все будет как по-настоящему.

– Это всего лишь временно, - очередной раз принялся успокаивать ее Тадеуш.

Конечно же, это была ложь - но врал он не столько ей, сколько себе. В свои сорок восемь, без определенной профессии - найти работу лучше, чем сейчас, ему явно не светило.

Тадеуш занимался тем, что одалживал (на временной основе) свой мозг небольшим компаниям, которые не могли пока позволить кибризации полный рабочий день. Можно сказать, по аналогии, что работал он электронно-лучевой трубкой.

Диана состроила рожицу, неузнаваемо отразившуюся в закопченном стекле.

– Кто это?
– поинтересовался он.

– Ты, - ответила она.
– Илия.

Тадеуш отворил дверь тесного туалета. Фаянсовый унитаз увенчивал черный пластмассовый стульчак.

– Как-то большего, - задумчиво проговорил он, - ожидал я... от жизни.

– Точно; по крайней мере, я думала, будет хоть повеселее, - отозвалась Диана, сняла пальто, скатала в тугой рулон и уложила на линолеум. Усевшись на скатанное пальто, она принялась стаскивать туфли.

В открытое окно ворвались звуки песни, словно клубы дыма. Тадеуш ругнулся и захлопнул раму.

– Символично, - сказала Диана.

– Мы сами виноваты, - произнес Тадеуш.

– Нет, - сказала Диана и добавила после паузы: - Мне так не кажется.

Она сняла меховые чулки. От холода ноги тут же покраснели, покрылись гусиной кожей. Тадеуш представил Диану в кровати: между черных простыней высовывается длинная белая нога... Он помог расстегнуть на спине молнию платья.

– Ты действительно любишь меня, - спросила она.