Чтение онлайн

Оно расположено в центре более крупных скоплений королевств под общим названием Изумрудные земли.

Мама говорит зелень Кальдона и горы Рейн просыпаются с приходом рассвета и проводят день, растянувшись вниз по долинам и склонам холмов, пока не достигают нашего маленького городка вдоль Средиземного моря, где им нравится высасывать последние лучи послеобеденного солнца и несколько жизней. Потому что, по-видимому, зелень и смерть — это самое лучшее, что у нас есть.

А я упоминала о мамином настоящем озорном образе?

Комок слез подступает к горлу, когда я представляю, как она говорит это, и всё сжимается в груди, когда проплываю на спине по океану среди слишком реального осознания того, что прямо сейчас, в этот самый момент, ее жизнь высасывается вместе с множеством других. Реальность всего этого выбивает из меня воздух и заставляет отчаянно работать с Па.

Или прятаться здесь.

Я моргаю и пытаюсь сфокусироваться. Не хочу об этом думать.

Сокол Уитби верещит над головой, и Селени кричит с берега:

— Рен, как сегодня чувствует себя мама? Твой па придумал что-нибудь новое?

Волны накатывают на меня и вокруг меня, я позволяю вопросам раствориться вместе с лопающимися пузырьками, пока руки морской пены толкают меня к берегу, прежде чем они утягивают меня обратно на стеклянную поверхность океана.

Я притворяюсь, что не слышу ее, отчасти потому что мои ответы всегда одинаковые: «Не очень. Еще нет, но мы надеемся. Я не знаю…». Главным образом потому, что я не представляю, как объяснить тревожный страх и горе, которые приходят с такими вопросами. Это нельзя сравнивать с вещами, где ты можешь сунуть свой нос и сбежать. Эмоции накапливаются и обрушиваются волнами, а затем разбивают тебя о скалы, пока ты с криками в них не утонишь, а иногда просто хочешь раствориться.

Я проглатываю ком в горле. Если сегодня снова встану на эту дорожку, то не буду знать, как вернуться обратно, я не могу себе это позволить.

Вместо этого, я делаю вдох, отталкиваюсь ступнями и плыву на спине под лучами солнца отражающие гавань, погружаясь в мысли о логической устойчивости анализа крови и стволовых клеток. Я раз за разом прокручиваю проблему в голове, пытаясь найти решение того, что мы с Па упускаем. Как в нашем городе может происходить такая яркая жизнь, когда за последние десять месяцев мы так и не разобрались, как остановить критическую угрозу смерти человека.

— Решение здесь, в стволовых клетках, — он продолжает говорить. — Мы даже выделили странную мутацию, которая порождает эту недавнюю болезнь.

Как только мы думаем, что нашли лекарство, подопытный образец умирает.

И вскоре это будет мама.

Затем, это пугает меня. Потому что эта новая болезнь, кажется, порождается без всякой на то причины, кроме того, что она сосредоточена среди бедных в Порту.

— Рен! — звенит голос Селени, раздражая мои уши. — Святые мошки! Я с тобой разговариваю!

Я поднимаю голову и вижу, что она стоит в воде по щиколотку, подняв юбку до колен. Она хмурится и машет мне. — Ты сказала, что поторопишься! Солнце садится и скоро вечеринка. Если ты не высохнешь, придешь домой мокрая, и твои волосы не возможно будет привести в порядок!

Я киваю и рассматриваю голубую даль неба, где солнечное пятно огибает золотистый шельф океана. Затем сокола, ныряющего вдоль долины, которая впадает в реку Тинни, где в военное время старинные рыцари разбили лагерь. У нас остался час, но в моем доме мало тепла, переодеться уже будет недостаточно. Как только наступит ночь, проснутся морские сирены, и любой, кто ценит свою жизнь, не будет настолько глупым заплывать в бухту так далеко.

Со вздохом я наклоняю голову назад, чтобы позволить воде покрыть мое лицо, пока один подбородок не остался на поверхности соленой воды, позволить холодной влаге унести запах трупа из моего носа, с кожи и одежды. Смыть с себя смерть. Смыть с себя всё на несколько ценных минут. Затем я выпрямляюсь и, окунувшись в последний раз, доплываю достаточно близко, чтобы почувствовать под ногами хрустящий песок, затем дойти до своей кузины и Берилла.

Селени только что закончила распрямлять жилетку Берилла, а большие мокрые пятна на его бриджах и рубашке говорят о том, что он чистил вещи на себе, чтобы не окунаться в воду. Когда я подхожу к ним, он кидает взгляд на Селени, затем краснеет как свекла, переместив взгляд куда-то вдаль.

Я смеюсь и слегка брызгаю в него водой.

— Если мокрая одежда и голые щиколотки приводят тебя в ужас, тебе лучше избегать зеркал, Берилл.

— Не дразни его за вежливость, — упрекнула Селени. — Было бы лучше, если бы он смотрел на меня как те двое мужчин на пляже? Неудивительно, что они не смоли поймать и рыбешки, таращившись сюда.

Я кидаю взгляд на двух невеж, рыбачащих с берега недалеко от нас. Я хмурюсь и борюсь с желанием обхватить себя руками вокруг своей плоской груди.

— Или они могут просто смотреть на женщин как на обычных людей, — бормочу я. Такой домысел. Так же как смотрит Па. Вперед перед собой, как будто мы все его друзья.

Селени сильно трясет жилетку и делает притворный вздох, как делала миссис Менч, когда я забываю надеть чулки под юбку. Селени копирует мимику и высокий голос женщины:

— Рен Теллур, твоя голова так забита мужскими идеями, что ты забываешь как вести себя среди женщин. Очевидно это вина твоих мамы с папой.

Я смеюсь, хватаю свой выполосканный плащ из ее руки и взбираюсь на берег, попутно выпрямляя юбку и волосы. Лопаясь от смеха Селени и Берилл следуют за мной по песку мимо лежавшей кучки нашей обуви, в которую я еще раз заглянула, чтобы убедиться в сохранности своего флакона. Затем я на мгновение останавливаюсь, чтобы впитать в себя последнюю каплю тепла, отдаваемого пляжем, подтягиваю чулки, и возвращаю на место пузырек и вымытые перчатки в карман плаща.

Хохот Селени и Берилла продолжается, и я встаю на ноги чтобы идти, когда Селени спрашивает:

— А вы оба получили свои Письма на Лабиринт?

Волны бьются и шипят, смешивая свой шум с её голосом. Я оборачиваю плащ вокруг руки и подхожу к своей обуви.

— Вчера получила, — я отвечаю, отжимая последнюю влагу из своей юбки, и поворачиваюсь в сторону загруженного и дымящегося причала, начинаю идти.

— Моей семье пришло два дня назад, — белый песок хрустит под ногами Берилла, когда они с Селени поднимаются и следуют за мной. — Что насчет вашего, мисс Лейк?

Селени взвизгивает:

— Оно пришло вчера. Правда, я не могу понять, почему в этом году с опозданием, но оно пришло на тисненой льняной бумаге с милой печатью. Мама уже заказала один из таких вариантов для наших приглашений на зимнее солнцестояние. Она говорит, что почтовая бумага так же важна для человека, как и его стиль — и то и другое говорит о статусе, благочестии и то, как ты к себе относишься.

Я молчу.

— Отлично. Получается, обе ваши семьи посетят мероприятие?

Я продолжаю путь в сторону площадки и даю слово Селени, потому что вопрос Берилла все равно больше адресован ей. Она ликует уже несколько недель. Моя кузина во всех отношениях похожа на меня, ей тоже семнадцать лет, такие же темные волосы и загорелая кожа, исключение только в положении и интересах наших семей. Она светский человек, а я пролетарский ученый. Ей нравится говорить о захватывающих текущих событиях, а мне нравится их исследовать.