Чтение онлайн

Дальше они представили пантомиму, где перепуганного попа изгоняли пинками и метлой рабочий и миловидная крестьянка.

Послышались смешки и аплодисменты. На трибуну забрался Судницын: граждане села Саларьево! Я что хочу сказать. Вы хлопаете приезжим артистам, но не замечаете, что у нас имеется своя антирелигиозная проблема в лице отца Афанасия, который постоянно под мухой и своих обязанностей исправлять не может. Тем более, священные служители проживают обманом народа, как вы только что выслушали от товарища лектора. Так было заведено еще в древнем Египте при тамошних фараонах. Как сознательные труженики, мы должны быть непримиримы. Тем более, школы у нас не имеется, ребятишки должны топать в Румянцево. По этому случаю вношу предложение храм закрыть, а помещение передать для нужд общества.

Председатель Акимов спросил: Кто против предложения Судницына? Это был испытанный прием. Жители не хотели закрытия храма, но против голосовать боялись. В наступившей тишине попросил слова Кузнецов Михаил. Председатель хотел его отшить, но из президиума поправили: пусть человек выскажется.

Михаил приступил горячо: я думаю так. Если касается школы, надо денег собрать самообложением и построить. Церковь же закрывать не дело, она людям не мешает. Не любо -- не ходи, а другим она нужная: детишек крестить и прочее. Относительно отца Афанасия, то не он один умеет водочку кушать. Если кто встретит его веселым, пусть бежит скорее к зеркалу (Послышался смех, Судницын начал багроветь). Ленивый священник -- еще не резон храм закрывать. Это все равно как дом сжечь, если клопы завелись.

Михаилу похлопали, тут же встал один из городских: жители, конечно, могут решать по своему разумению, только пусть попомнят, что при колхозом строе места для церквей не останется. Снова Акимов спросил, кто против. Руки подняли человек десять.

Этим выступлением Михаил себе сильно напортил. Местный актив затаил на него злобу. Он и сам жалел, что выскочил, да поздно было. Дворкин на собрании отсутствовал, но, видно ему доложили. При встрече сказал, почти не задерживаясь: ты это дело, что мы с тобой обговорили, не задерживай. Как бы не вышло поздно. Михаил все равно медлил. Понимал, что председатель прав, от колхоза не спрячешься, но жалко было расставаться с независимой жизнью. Надо бы посоветоваться, да не с кем было. Отца не было в живых, братья с дядьями все подались в отход, Настя в счет не шла -- баба. Оставался один тесть, про которого Михаил слышал, что тот вступил в колхоз, даже стал бригадиром, навроде десятника. Несколько раз собирался в Орлово, но то одно не пускало, то другое.

Зря, ох, напрасно канителился кузнец. Подошла осень. Первого октября по старому, на Покрова, в Саларьеве храмовый праздник. Люди приготовлялись, нет нужды, что церковь стоит заколоченная. Вдруг за два дня до праздника позвали на сход. Пришлось Михаилу идти, хоть и не лежало сердце. Жена осталась с детишками.

Первый вопрос на повестке был про раскулачивание. Слова попросил кузнецовский сосед Ваштрапов: тут, граждане и товарищи, долго рассусоливать нечего. Мы в этом вопросе отстали, в других местах люди давно управились. Предлагаю больше не мешкать, говорить эти... кандитуры.

Сход молчал. Не все поняли это слово, еще -- кому охота при людях на соседа доносить. Вышла заминка, никто не вызывался. Тогда поднялся Судницын, так, видно, заготовлено было у актива, стал читать по бумажке: Предлагаются на рас-кулачивание нижеперечисленные жители: Прохоров Антип, владеет молотилкой, две конные сеялки сдает в аренду. Васильев Серега, использует чужой труд, имея сепаратор...

Так он назвал фамилий шесть. Михаил никого из них не знал. Его дело кузнечное: лошадь подковать, колесо починить, также если вилы потребуются или грабли, одно слово, железо. Судницын только кончил читать, встал Акимов: имею добавление. Кузнецов Михаил, построил кузню, эксплуатирует чужой труд. Это они с Сенькой распределили, чтобы не выглядело, что тот мстит Михаилу за попа. Рванулся кузнец слово сказать, но где там! Уже голосуют: кто против? Дальше объявил один из президиума: согласно закона, раскулаченные немедленно берутся под стражу. Михаила увели вместе с другими, подошли такие вежливые с синими околышами и увели. Настя, дома сидя, ничего про это не знала. Поздно ночью забежала к ней соседка, также рассказала про дальнейший ход событий.

Второй вопрос слушался относительно раскулаченного имущества. Обычно инвентарь, скот и земля отходили в колхоз, скарб делили между беднотой. С домами поступали по-разному. Прохоровский, как он был просторный, поста-новили под школу. Дом Кузнецова кто-то предложил выделить семье Ваштраповых, поскольку много детишек. Так бы тому и быть, сели бы не Дворкин. Вообще, он таких дел как раскулачивание, раздел имущества, подчеркнуто сторонился: я, дескать, человек новый. Начал председатель издалека: для чего мы, товарищи, ломаем и под корень меняем нашу жизнь? Я вам скажу, товарищи, тут долго раздумывать не требуется. Мы это делаем ради светлого будущего, за ради социализма. Мы все хорошо знаем Настю Кузнецову (это было не так, но как оборот речи сгодилось). Она происходит из уважаемой трудовой семьи, отец работает бригадиром в колхозе имени товарища Рудзутака. Так вот, товарищи, нашему будущему, никому из нас не будет пользы, если мы Настю с детишками погоним на мороз. Предлагаю кузню взять в колхоз, дом оставить за Настей.

Вот как вышло, что она сохранила дом. Правда, вещи, которые получше, забрали: граммофон, костюм, часы на цепочке. Ухватились было за самовар, больно он, начищенный, глаз дразнил, но Настя не выдержала: это что же получается?! Мужика в острог засадили, одежду евонную забрали, патефон заводной, все мало? На самовар намылились? Я, выходит, не человек? Если не в колхозе вашем, то и чай пить недостойна?

Осеклись активисты. Распоряжавшийся реквизицией Ваштрапов хотел возразить, но не нашелся. Злость и досада в нем кипели. Он плюнул на пол и выругался, но тульский красавец остался при своем месте, тот самый, за которым мы с Настей потом сиживали.

Свидания с Михаилом ей перед отправкой не дали, зря съездила на Пресню. Только передачу взяли: молока, хлеба, огурцов соленых. Теплой одежды она принести не догадалась. Люди потом подсказали, да поздно было. Михаил поехал на поселение в чем из дома ушел -- в полупальтишке легком.

Настин возраст был двадцать два неполных года, стала сама себе хозяйка. Первое время сильно боялась, что с голоду они помрут или вообще пропадут, но постепенно жизнь устроилась. И здесь, странное дело, без Дворкина не обошлось. Зашел как-то ближе к вечеру, за стол сел, помолчал, потом как перешагнул: я погреб пришел у тебя в аренду снять. Для колхоза. Он у тебя сухой, просторный, нам под картошку подойдет.
– - Где же я свою хранить стану?
– - Отделим тебе угол.

За подпол платил Дворкин деньгами, не велико богатство, но постоянное подспорье. Другие деньги Насте добыть было нелегко. Через короткое время вызвал ее в правление: такое дело, Кузнецова, закон вышел уменьшить наделы единоличникам. Одно исключение для тех, кто трудится в колхозе и вырабатывает минимум трудодней.

Согласилась Настя, куда деваться. Иначе землю урезали бы вдвое. Стала она ходить на работу в колхоз. Платили натурой: капусту выдадут, моркови, ржи, а денег мало получалось -- когда 10 копеек на трудодень, когда 15. Осенью продавала Настя картошку со своего участка, еще корова у нее осталась. Тем и жила. Работала с утра до вечера, а денег -- только, чтобы по миру не пойти. Цены стали -- не дотянешься.

Дворкин не забывал Настю: где можно, подкинет, подскажет. Переплела их судьба, но перегородка оставалась. Тонкая, тоньше бумаги, а нарушить не решались. От Михаила пришло письмо. Жил на спецпоселении в Коми, писал, что здоров, валит лес. Потом стало глухо. Дворкин женился на учительнице, жил по-старому в Орлове, каждое утро ему подавали колхозную лошадь. Умер Настин отец, мать дом продала, уехала жить к старшей дочери. Война нагрянула и ушла, от Михаила не было вестей. Дворкин пришел из армии, опять председателем сделался. Иногда заходил.

Уходил Настин бабий короткий век. Кто она была: при живом муже вдова? Или уже не было Михаила, может на войне его убили. Общественное мнение в деревне сохранило память про то, как Акимов и Ваштрап с Судницыным упекли Мишку Кузнецова в Соловки, чтобы дом забрать, да не вышло по-ихнему. Для Насти это было слабое утешение. Жениться на ней, раскулаченной, с двумя детишками, охот-ников не находилось, а тех, кто хотел просто так, она отваживала. Так и жила бобылкой.

Сыны подрастали. Старшего она стала брать с собой на работу в колхоз. В школу он походил семь годков, дальше не захотел. Был непутевый, подворовывал. Настя надеялась: скоро ему в армию. Вышло не так. Васенька украл мешок повала, всех дел на тридцатку, но дали ему три года. Тогда она пустила жильцов, нас то есть. Хотела пустоту заполнить, еще деньги, две сотни в месяц. Младший не воровал, но учиться тоже не хотел, целыми днями гонял голубей. Замашками пошел в отца, любил прифрантиться. Мода пошла, чтобы чуб завивать щипцами у парикмахера, на затылке кепка с разрезом, костюмные брюки заправлены в сапоги, только не бутылками, а в гармошку.