Чтение онлайн

— Перезаряжать долго придется. — напомнил продавец, но больше ничего не сказал.

Тут он тоже прав. Но я, если честно, для боя главным оружием только винтовку полагать могу, и вопрос скорострельности заботит меня больше всего по отношению к ней. А у запасного оружия, на мой взгляд, главным должна быть безотказность, потому что оно вроде как последний шанс. А на сей счет револьвер такой простой конструкции выигрывает у более сложного.

Я взял их в руки оба, покрутил, примерил в ладони, пару раз навскидку прицелился в рисованный портрет какого-то злодея, вывешенный на стене с уведомлением о розыске. Затем отложил «уэбли», или как там его, а «кольт» показал хозяину и спросил:

— Двадцать пять за этот?

— Верно, с кобурой и шестью снаряженными патронами. — ответил хозяин. — Еще что нужно?

Я уже обратил внимание, что револьверы большинство людей носит не на основном своем ремне, а на дополнительном, свисающем на одно бедро, где кобура, с гнездами под патроны. Такие ремни лежали у хозяина на прилавке, и на один из них я указал пальцем, стараясь не называть его вслух, чтобы не оплошать с названием.

— Патронташ? — уточнил хозяин, беря ремень с прилавка, и я энергично кивнул.

— Один рубль вам обойдется. — сказал он, протягивая ремень из крепкой кожи мне. — На тридцать патронов гнезда. Что-то еще?

Ходить с пустым патронташем тоже не годится, странно это, поэтому пришлось разориться на два десятка снаряженных патронов к револьверу, которые я распихал в гнезда, а затем взял две коробки гильз, револьверных и для винтовки, на чем мы закончили. Свинца и пороха у меня хватало, так что необходимости тратить дальше деньги не было. Заодно оружейник купил у меня за пять рублей трофейный револьвер, сокрушенно цокая языком — он как раз был их изготовления, но доведен до ручки плохим обращением и отсутствием ремонта. Но ствол был целый, так что от покупки хозяин не отказался.

Патронташ я сразу нацепил на себя, с удовлетворением заметив, что он хитрым карабинчиком дополнительно крепится к подвесной, на него повесил кобуру с револьвером, но не на бедро, а на живот, наискосок, и почувствовал себя еще уверенней. Попробовал пару раз быстро выхватить, и убедился, что оружие выскакивает легко, а клапан откидывается движением пальца. Хозяин внимательно наблюдал за моими манипуляциями, но не комментировал.

Я рассчитался, и мы вышли на улицу.

— Кушать хочется, но надо к полковнику, срочно. — сказала Вера, за все время пребывания у оружейника не проронившая ни слова. — Мы и так нарушили, что сразу не пошли.

— Ну так пошли. — кивнул я, поправляя ранец, болтавшийся сейчас на одном плече. — Чего тянуть? Где это?

— В форте.

— Пошли в форт. Потом перекусим.

Форт виднелся прямо перед нами, в паре сотен метров, но дорога вела к нему не прямо, а огибала деревянный забор, за котором возвышалось фабричного вида зданьице, которое Вера поименовала "кирпичным заводом". И эта самая дорога сначала вывела нас к берегу, где меня ожидал очередной сюрприз — пляж.

Нет, в самом пляже ничего удивительного не было — желтая полоса чистого песка и набегающие на нее волны несильного прибоя. Но компании детей на пляже ударили по стереотипам, причем уже в который раз. Не далее, как час с небольшим назад я видел "церковную казнь", из чего заключил, да и из всего прочего, что церковь здесь силой и влиянием не обделена. И при этом я всегда полагал, что там где церковь в такой силе, там и без ханжества не обойдешься. Но то, что я увидел, эту картину развалило в один момент загорелые и мускулистые мальчишки и девчонки носились по песку друг за другом, одетые лишь в полотняные шорты вроде семейных трусов, и какие-то совсем не впечатляющие топы, конструкция которых явно диктовалась отсутствием эластичных тканей в местном ассортименте.

Там же сидели несколько средних лет женщин с маленькими детьми, прикрывшись от солнца плетеными тростниковыми зонтиками. Нормальный провинциальный пляж, когда все взрослые на работе.

— А что, дети не в школе уже? — спросил я, бросив взгляд на часы.

Вера глянула на меня чуть удивленно, потом спохватилась, и ответила:

— Сейчас их домой отпустили, на лето. И работать по домашним делам они только до обедни могут, а после обедни — свободны. А школа у нас не здесь, здесь только начальная церковная.

— А после начальной? — заинтересовался я.

— После начальной всех отправляют на Детский остров, это через узкий пролив от Большого. И там все учатся с десяти и до четырнадцати лет.

— Ты год, получается, как закончила?

— Да, школу девочек. — кивнула она.

— У вас раздельно учатся?

— Конечно. — она снова чуть удивилась моему вопросу. — Мы же там живем, как можно смешивать? У нас свои дела, девчоночьи.

Тут она чуть смутилась и слегка покраснела.

— И не видитесь с мальчишками? — удивился я.

— Почему не видимся? — удивилась девочка. — Каждые выходные у нас танцульки и все такое, и в другие дни все время что-то вместе делаем. Даже пляж и конный манеж у нас общие. Просто школы разные и живем отдельно. А у вас как?

— У нас все вместе, но в школе не жили, а после уроков по домам шли.

— А кто живет далеко? — удивилась она.

— У нас школ было больше. А сами школы — наверное, меньше.

— Это сколько учителей тогда надо? — поразилась она.

— Ну, не знаю… Хватало, наверное. — пожал я плечами. — Кстати, а после школы есть где еще учиться? Если кто больше знать хочет.

— Если совет Преподобных выберет такого ученика, то его потом переводят на Большой остров, с согласия родителей, и там он уже учится на инженера, или мастера, или даже священника. — ответила Вера.

— То есть, сами отбирают?

— Да, смотрят, кто самый лучший, и затем предлагают.

Ну, может оно и к лучшему? Больше народа "у сохи и у станка" и меньше никому не нужных «образованцев», на которых только деньги зря потратили и для которых диплом — способ не работать руками?

— Совет Преподобных… — задумался я. — Школа церкви принадлежит?

— Конечно! — Вера вроде даже как слегка возмутилась вопросу. — А кто еще имеет право учить?

— Ну… да, верно. — кивнул я, решив в дискуссии не вступать.

Пока, из того, что я заметил, местная церковь таким уж злом мне не казалась, хоть я сам, мягко говоря, хорошим христианином никогда не был и к этому званию не стремился. Нравы… мне почему-то вспомнилась Скандинавия, где церковь никогда за "общую нравственность" не боролась, а полагала таковой лишь прилежание в труде и честность в делах, отчего скандинавы в свое время и добились столь многого для столь малых стран, пока верх с низом не перепутали, равно как и их церковь.

— А тот, с крестом на груди, который казнью командовал — священник? — снова спросил я.

— Да, Преподобный Симон. — подтвердила Вера. — Ему суд в этом городе.

— Значит, здесь судит Преподобный? — удивился я. — Все случаи?

— Ну… да. — как бы недоумевая от такой моей необразованности, ответила девочка. — А кому еще суд, как не ему, если суд Господу? Он ведет службы каждый день, и он судит. Ему подчинена больница и школа для маленьких, где учатся писать и читать. И ясли для детей негров, если они есть в городе.